Республика воров - Скотт Линч

– Видите ли, Дженнаро… – Локк, донельзя утомленный и бесконечными репетициями, и безоблачным эспарским небом, и вездесущей пылью, неожиданно признался Булидаци: – Я надеялся сыграть Аурина. – Впрочем, он тут же опомнился и, чтобы барон не заподозрил его в желании быть поближе к Сабете, поспешно добавил: – Я к этой роли всю дорогу готовился. Она мне гораздо больше нравится. В роли Феррина мне… неловко.

– Похоже, у нас с вами вкусы совпадают, – с наглой ухмылкой заявил Булидаци.

«Только в одном», – мрачно подумал Локк, отгоняя назойливые мысли о кровавой расправе со знатными особами.

– Нет, правда, роль Аурина вам больше подходит, – продолжил барон. – Феррин должен быть старше и сильнее, держать себя с большей уверенностью, вот как Алондо… Уж простите за откровенность. Хотя, должен признать, он бы с радостью обменял свой рост и силу на ваше состояние и знатность рода.

– Да уж, – пробормотал Локк.

– Не огорчайтесь, любезный кузен. Как говорят в народе, выше нос, а? – Булидаци огляделся и, убедившись, что их никто не подслушивает, сказал: – Удача переменчива. Взять вот хоть вашего лакея, Жованно. Одним богам ведомо, чем он эту темнокожую красотку зацепил, костюмершу вашу. Я ее давно приметил – ну, разумеется, не для серьезных отношений, но в постели она, должно быть, горячая штучка.

– Жованно только с виду прост, – с притворной небрежностью произнес Локк.

– А, видно, у него клинок знатный, – понимающе промолвил Булидаци. – Правду говорят, что такие увальни немалые достоинства в штанах прячут… Но, в общем, я не об этом. Как там наша любезная Верена?

– Вы же сами видели ее на сцене.

Действительно, Сабету невозможно было не заметить: ее актерское мастерство превосходило ограниченные способности остальных Благородных Каналий, а вдобавок она блистала красотой и чувственностью. Даже Шанталь была вынуждена признать, что с ролью Верена справилась великолепно.

– О да, безусловно. Меня другое больше беспокоит – вечером, в редкие часы отдыха, ей наверняка прискучило прозябать на постоялом дворе. Видите ли, прибедняться я и сам не прочь, но при первой возможности возвращаюсь к привычной роскоши. А Верене давно пора нежиться на пуховых перинах под шелковыми простынями. Ванну принять. Поужинать как полагается. Да и вообще… Вы не могли бы ей намекнуть, что мой особняк – целиком и полностью в ее распоряжении?

– Мог бы.

– А я мог бы замолвить словечко Монкрейну… о необходимости изменить распределение ролей.

– Нет, Дженнаро, это бесполезно… По-моему, Монкрейна уже не переубедить.

– Гм, не ожидал, друг мой, что вы, знатные каморрцы, позволяете такие вольности в обращении. Вот я, к примеру, никого и никогда не убеждаю. Я повелеваю. Ну если речь не идет о руке и сердце прекрасной дамы, – хохотнул Булидаци и серьезно добавил: – Так вы с ней поговорите?

– Я сделаю все возможное, – пообещал Локк, прекрасно сознавая, что это его совершенно ни к чему не обязывает: барон не подозревал, что Сабету невозможно соблазнить даже самым заманчивым предложением, однако же возможность заполучить роль Аурина согревала Локку душу. – Верена обожает покой и негу и с превеликим удовольствием согласится нанести вам еще один визит.

– Вы меня очень обяжете, Лукацо! – воскликнул Булидаци, с силой хлопнув Локка по плечу.

Локк умильно улыбнулся, словно получив напутственное благословление священника.

– И объясните ей, что волноваться не о чем, – добавил барон. – Ее визит останется тайной для всех. Мои люди свое дело знают, я им не раз доверял поручения подобного рода.

«Кто бы сомневался», – подумал Локк.

6

– Нет, мне все равно, что перешивать, – сказал Жан на следующее утро, протыкая железной иглой кусок холста. – Я просто не понимаю, почему нельзя вытряхнуть еще пару монет из толстого кошелька нашего щедрого покровителя и купить что-нибудь поновее.

– Потому что за каждую монету он стрясет с нас вдвойне, – ответила Дженора, разглаживая отрез ветхого кружева.

Они сидели в тени за сценой, окруженные грудами костюмов и театрального реквизита, с завидным упорством превращая жалкие обноски, оставшиеся от прошлых постановок, в роскошные новые наряды. Сейчас Жан и Дженора готовили костюмы фантазмов.

В теринском театре погибших персонажей, называемых фантазмами, изображали актеры в особых нарядах – белых посмертных масках и саванах. Эти безмолвные призраки появлялись на сцене и, внушая священный ужас зрителям, следили за действием, как бесстрастные судьи.

– Покровители разные бывают, – продолжила Дженора. – Некоторые сорят деньгами, как сластями в праздничный день, для них главное – не прибыль, а представление. Ну, такие обычно богатством кичатся и щедрую благотворительность напоказ выставляют. А вот другие – и таких намного больше – требуют возврата вложенных капиталов и своего не упустят. Вот, к примеру, наш покровитель… На первый взгляд денег он не считает, а на самом деле его слуги за этим строго следят. Монкрейн с Булидаци договор подписали, я его досконально изучила, знаю, что в нем говорится. Да, расходы на постановку ничем не ограничены, но если выручка от спектакля их не покроет, то мы, простолюдины, никаких денег не увидим – Булидаци все себе заберет.

– Но ты же сама говорила, что те, у кого есть доля в труппе…

– Ну да, нам положена определенная доля прибыли, вот только прибыль имеет свойство чудесным образом улетучиваться, когда дело касается ее распределения. По эспарским законам деньги, вложенные благородными господами в любое предприятие, возвращаются им сполна. А нам достаются жалкие медяки. Вот и получается, что, беря деньги у нашего знатного покровителя, мы сами себя обделяем.

– Хитро придумано, – задумчиво сказал Жан, вспомнив, что каморрская знать подобными привилегиями не обладала; похоже, простому люду Эспары было чему поучиться у ростовщиков и златохватов Каморра. – Теперь понятно, чем вызвана твоя бережливость.

– Ну, от натруженных рук не убавится, зато в кошельке, глядишь, и прибавится, – вздохнула Дженора.

Их неторопливые занятия прервал какой-то странный шум. На сцену выбежал разгневанный Джасмер Монкрейн, велел остановить репетицию. Булидаци неторопливо вышел следом. Обычно Жан не обращал внимания на их споры, но сейчас явно происходило что-то необычное.

– Вы не имеете права вмешиваться в решения постановщика! – вопил Монкрейн. – Творческий процесс не терпит…

– Наш договор не дает вам единоличного права на принятие каких-либо решений, в том числе и творческих, – оборвал его Булидаци.

– Но это же основная заповедь…

– Заповеди свои в храме поминайте, меня они не касаются.

– Лопни твои змеиные глаза, проклятый выскочка! Тоже мне, знаток выискался…

– Вот-вот, оскорби меня похлеще! – Булидаци подступил вплотную к Монкрейну. – Забудь, что ты презренный чернокожий холуй. Скажи что-нибудь непростительное. А еще лучше – ударь. Тогда стрелой в Плакучую Башню улетишь, а труппа твоя мне достанется. Думаешь, тебя заменить некем? Ты всего в пяти сценах занят, так что на роль Каламакса я кого-нибудь от Басанти переманю и спектакль без тебя поставлю. А вот ты без руки останешься.