Мадам Айгюптос - Кейдж Бейкер

Как и в прошлый раз, Голеску счел необходимым внести свои предложения по увеличению доходности гадательного бизнеса — и, как и тогда, Амонет их проигнорировала, Голеску не стал настаивать и покорно отстоял длинную очередь за разрешением на участие в ярмарке. Вместе с ним стояли мелкие торговцы, циркачи и владельцы аттракционов: большинство людей Голеску уже знал в лицо, но на его попытки завязать разговор никто не откликнулся. Тупым и грубым оказался и выдававший документы чиновник.

В результате к вечеру, когда на площадь пали сумерки и ярмарка, ожив, вспыхнула десятками фонарей, запела на разные голоса, задвигалась и затанцевала под трубный зов каллиопы,[2] Голеску пребывал не в самом лучшем расположении духа.

— Давай пошевеливайся, бледная немочь! — прорычал он, вытаскивая Эмиля из фургона. — Ну, чего ты опять испугался?

— Здесь слишком светло! — прохныкал Эмиль, крепко зажмуриваясь и пытаясь спрятаться под полой сюртука Голеску.

— Мы в настоящем большом городе, идиот, — раздраженно вещал Голеску, шагая сквозь толпу и волоча за собой слабо упирающегося

Эмиля. — Эти яркие штуки на столбах — новейшие газовые фонари, последнее достижение цивилизации. Скоро, если мы захотим, у нас вообще не будет ночи, представляешь? Тебе тогда Придется переселиться в угольный погреб. Впрочем, тебе, наверное, это понравится. — Хочу сосиску на палочке, — внезапно объявил Эмиль.

— Терпение, — Голеску огляделся по сторонам в поисках лотка с едой. — Есть — как чесаться: только начни, потом не остановишься, — добавил он назидательно. — Так что чешись, Тыковка, и скоро ты получишь свою сосиску. Хотел бы я знать, куда, черт побери, подевались все лоточники?

Вскоре он заметил знакомого продавца и, протолкавшись сквозь толпу к прилавку, бросил:

— Эй, приятель, сосиску по-венски! И он положил на прилавок монетку.

— Сосиски по-венски закончились, — ответил торговец. — Могу предложить голубцы с мамалыгой или токетурэ[3] с мамалыгой. Выбирайте.

Голеску почувствовал, как у него потекли слюнки, — Давай голубцы, и побольше мамалыги.

Бумажный фунтик с едой он унес в относительно спокойный уголок и уселся на тюк сена.

— Иди сюда и ешь, — сказал он Эмилю. — Мамалыга тебе, а голубцы — мне, идет?

Эмиль ненадолго приоткрыл один глаз.

— Я это не ем. Там подливка!

— И вовсе там нет никакой подливки, разве немножко… — Голеску поковырял между голубцами пальцем и извлек крошечный комочек каши. — Видишь? Отличная мамалыга!

Эмиль начал всхлипывать.

— Я не хочу это! Я хочу сосиску-у-у!

— Послушай, это же все равно что сосиска, только в виноградных листьях, а не в свиной кишке, вот и вся разница! — Голеску отправил в рот кусок голубца. — Ум-м, вкуснятина!

Но Эмиля эта наглядная демонстрация не убедила. Голеску вздохнул, быстро доел голубцы, проглотил мамалыгу и вытер руки о курточку Эмиля. Потом он снова потащил мальчугана за собой. Они обошли ярмарку вдоль и поперек, но сосисок по-венски почему-то нигде не было. Единственным, что Эмиль согласился есть, была сладкая вата. Вата ему очень нравилась, и Голеску купил мальчугану сразу шесть порций. Пока, скорчившись под фургоном, Эмиль торопливо пожирал лакомство, сам Голеску приплясывал на одном месте и хлопал себя по плечам, пытаясь согреться. Резкий, холодный ветер насквозь продувал сюртук, и он с тоской вспоминал о горячих, острых голубцах.

— Разве это жизнь для мужчины, у которого в жилах течет алая кровь, а не прозрачная водица? — ворчал он. — Женщины, вино и танцы — вот что мне нужно, а где они? Просто смешно: я нянчусь с каким-то недоноском, который к тому же не ест ничего из того, что едят нормальные люди, а властительница моих снов смотрит на меня как на пустое место. Нет, если бы у меня была хоть капелька самоуважения, я бы ворвался ночью к ней в фургон и… Тогда бы она увидела, из чего сделан Барбу Голеску!

Последний розовый комочек сахарной ваты исчез во рту Эмиля. Мальчуган рыгнул.

— Она бы, конечно, отбивалась, — продолжал размышлять Голеску.

— Может быть, даже покалечила меня… немножко. Пальцы у нее — словно стальные, бр-р!.. Это-то меня и возбуждает, Эмиль, вот что самое ужасное! Пусть это унизительно, но я готов, видит Бог — готов!

Эмиль снова рыгнул.

Воздух с каждым часом становился все холоднее. Эмиль под фургоном повернулся на бок и принялся что-то негромко гудеть себе под нос. По мере того как затихала ярмарка и один за другим гасли фонари и гирлянды, этот вой становился все слышнее. Теперь его не заглушал даже скрип вращающейся карусели, так как карусельщик закрыл свое предприятие на ночь. Наконец ушел последний клиент Амонет. Не прошло и нескольких секунд, как дверь фургона снова распахнулась, и на пороге показалась сама гадалка. Замерев в напряженной позе, она крутила годовой, пытаясь определить, откуда доносится этот протяжный звук. Наконец взгляд Амонет упал на вытянувшегося под фургоном Эмиля.

— Что ты с ним делал? — крикнула она Голеску и оскалилась.

— Ничего, — ответил тот, на всякий случай отступая на пару шагов.

— Его Величество Турнепс IV предпочел мамалыге сахарную вату, а теперь, похоже, очень об этом жалеет.

— Дурак! — бросила Амонет, и, спрыгнув на землю, выволокла Эмиля из-под фургона, где он лежал среди соломы и пустых бумажных конусов из-под ваты. Мальчугана тут же вырвало густым розовым сиропом.

— Хочу картошки! — выпалил Эмиль, вытирая рот ладонью. Амонст метнула в сторону Голеску еще один. взгляд, от которого у бедняги в груди что-то екнуло, однако он справился с собой и вполне светским томом сказал:

Почему бы нам троим не пойти куда-нибудь поужинать? Я угощаю.

— Потому что уже почти полночь, кретин! — прошипела Амонет.

— Вон то кафе еще открыто, — возразил Голеску, указывая на ярко освещенный павильон на краю площади.

Амонет долго смотрела на него, потом пожала плечами.

— Помоги ему встать, — сказала она.

Голеску поднял Эмиля за шиворот и поставил на ноги.

— Идем, — сказал он. — Твоя картошка зовет нас, маленький упрямец. Не будем заставлять ее ждать.

Эмиль взял его за руку, и они вместе зашагали через площадь. Амонет, немного помедлив, двинулась следом.

Свободный столик нашелся только один, у самого входа. Час действительно был поздний, и