Зона Посещения. Луч из тьмы - Александр Тюрин

– Я работаю на себя; теперь хотите узнать, откуда деньги беру? Распродаю кое-что из того, что муж оставил. И я уже говорила, что вы идеальное вместилище для памяти моего мужа. Если Берковски имеет какие-то дела с Альтравитой, то это меня совершенно не касается.

– Еще раз решительно заявляю, что не желаю быть вместилищем для памяти чьего-либо мужа, – с безнадежностью в голосе сказал Лауниц. – Итак, что мне теперь делать? Я реально на краю пропасти. С одной стороны на меня охотятся албанцы, с другой – «Монлабс», и все вы хором запихиваете меня в Зону. А я ведь точно не сталкер.

– После того, что вы тут вытворяли сегодня, я бы такого не сказала…

– Может, стереть загруженную мне мемограмму Загряжского?

– Нет, Альтравита сказал, что это невозможно. Можно только двигаться вперед.

– Неравновесная термодинамика, будь она проклята. За всю мою жизнь никто не распоряжался мной так нагло и бессовестно!

Она неожиданно провела рукой по его плечу.

– Ага, кажется, я поняла: вы пришли мстить. С чего начнете? Сервиз будете бить?

И все-таки вид у нее не такой высокомерный, как раньше. После того как он спас ее задок от неприятностей, она немного сменила амплуа – голос сейчас не то чтобы жалобный, но немного плаксивый, и губы чуток подрагивают. Типа что с меня возьмешь, со слабой, ищущей тихого счастья женщины?

Он подумал, что талдычить одно и то же бессмысленно, он оказался в роли спасителя несчастной овечки и уже не хочет отказываться от нее, значит надо сменить пластинку.

– Начну с… У вас выпить найдется?

– Водка или мартини?

– Водка и сока, лучше грейпфрутового – разбавить наполовину.

– Так и есть, ученые говорят, что восточные немцы – наполовину славяне.

– Хорошо, без сока. Хотя для желудка это вредно, – сказал и подумал, что такая фраза в немецком стиле выглядит для нее смешной. Он почему-то не хотел терять набранные очки.

– О, уже и на желудок нам сейчас наплевать?

– Но от закуски не откажусь.

– Тренд уловила. Килька в томате, соленые огурцы. Все есть. Специально ездила за ними в русский магазин за двести миль.

– Давайте, если разбойники их еще не унесли, соленые огурцы.

Пока она ходила на кухню, Лауниц прошелся по гостиной. Здоровенный шкаф из цельного дерева с настоящими бумажными книгами – это типично для русских; твердые переплеты с тиснением – такие триста лет простоять могут, а флэшки уже через десять лет мусором становятся. Насколько он разбирает кириллические буквы, собрания сочинений: какой-то Лесков, Достоевский, куда ж без него, история русской литературы в девяти томах. Деревянная флейта на комоде, ноты. Тоже, наверное, типично. Обои в цветочек. Лампа с малахитовым основанием и зеленым матерчатым абажуром. Все это так немодно. Исключение составляет только мини-лес в большом горшке: мини-сосна, мини-елка, мини-березка; геном модифицированный, гены роста подавлены энзимами. На комоде фотография какого-то парня лет двадцати двух. Черный берет, погоны офицерские, кажется лейтенант.

– Это Сергей, старая фотка, – послышался из-за спины голос Веры. – Сфотографировался, когда после питерского общевойскового училища служил под Калининградом, то, что вы Кенигсбергом называете, в 336-ой бригаде морской пехоты.

– А когда он ушел? В смысле, из армии.

– Ушел, в смысле со флота, нескоро, еще десять лет прослужил, самые тяжелые. Перетерпел то время, когда реформаторы деньгу для вояк зажимали согласно заветам Милтона Фридмана – если без боевых, то, в основном, той самой килькой в томате и питался. Потом горячая точка на Кавказе. Морская пехота, а в горах воевал. Потом еще спецназ ВМФ, так называемый «морской разведывательный пункт». Где-то у них случилось столкновение с натовскими боевыми пловцами, которые на нашу базу проникнуть хотели. Наши порубили тех гостей непрошеных. Натовское командование нажаловалось, и тогдашний министр обороны, очередной реформатор, последний по счастью, в порыве крепкой дружбы с потенциальным противником всю их группу реформировал, в смысле расформировал за невежливость. Сергей жалел, что он тогда обиделся и ушел. Потом там все наладилось, но жизнь как фарш обратно не провернешь.

– Вы-то давно с ним?

– Да нет, не очень, здесь познакомились. Два года назад поженились, собирались уже ребенка заводить. Забавно, в детстве жили в одном городе, в Питере, даже в одном районе, на Васильевском острове, он на 8-й, а я на 22-й линии. А встретились только в Хармонте.

Она сделала шаг навстречу и положила свои легкие руки на грудь Лауницу.

– Мне показалось, Вера, что вы любите его.

– Люблю и очень хочу вернуть его обратно.

Ее глаза оказались около его глаз и как-то потянули в себя; он почувствовал ее дыхание, ласковое, сладко щекочущее, на своей коже, ниже шеи, где расстегнул пуговицу рубашки, пытаясь охладиться после драки.

– Давайте, Вера, я не по Достоевскому, а прямо сформулирую. Вы так любите его, что готовы даже переспать со мной. Это – самоотверженно, поскольку я далек от Аполлона. Но, – Лауниц на несколько секунд задумался («что ты делаешь, зачем тебе этот геморрой?»), – я и так иду в Зону. Решение окончательное, принято недавно, но обжалованию не подлежит. И все сделаю, чтобы найти вашего мужа. А теперь давайте выпьем.

– Ах, апельсинки не хватает, – она, отойдя, опустилась на высокий стул, вроде тех, что в барах. – А я так села удобно.

– Ладно, я схожу на кухню, на правах мужезаменителя.

Когда он вернулся с кухни с тем, что требовалось, она сказала:

– А ведь сами нашли. Даже не спросили, где лежит, – и заиграла пальцами на своей щеке.

– Вера, я действовал по интуиции. Не надо скоропалительных выводов.

– Не оправдывайтесь. По интуиции действовать тут бесполезно. Там миллион ящичков. Вы вспомнили, – она погрозила пальцем. – Да не отнекивайтесь же вы.

В этот момент Лауниц уже «опрокинул» во второй раз. А на третий раз даже не почувствовал вкуса водки. Никогда он так не напивался, легко и непринужденно, мягкая, но сильная эта «Белуга». Он вдруг избавился от напряжения, словно бывал в этой комнате уже тысячу раз. Может, и в самом деле русский соленый огурец делал чудеса.

А после дцатой рюмки с кухни донесся звук бьющегося стекла. И раздалось неприятное шипение. Когда он вбежал туда, там вовсю горел и дымил файер. Неслабо обжегшись, Лауниц схватил его, кинул в раковину и залил водой. Вслед за файером влетел приличный обломок кирпича с наклеенным стикером, на котором значилось: «Ты нас разозлила, сучка кагэбэшная».

– И вы, паршивцы, меня тоже разозлили, – распахнув окно, он выпрыгнул на улицу, но успел только засандалить обломок кирпича в капот отъезжающей машины. Оттуда донесся злобный вопль на галичанском диалекте общеевропейского языка, однако никаких ответных действий не последовало.