Пандем - Марина и Сергей Дяченко

– Нет, Ким… Дай мне ещё выпить?

И он снова отхлебнул из горлышка. Начался моросящий дождь; они сидели молча, плечом к плечу, посреди сырого апреля, и Ким не знал, где ещё – в каких странах, в скольких измерениях – находится существо, сидящее рядом с ним, но чуял профессиональной своей интуицией – бывшей профессиональной, – что Пандему нужно сейчас вот так сидеть, пить Кимов коньяк из фляжки, курить и молчать.

И это было всего два дня назад.

* * *

– …Собраться всем вместе. Потому что встречать Пандема в одиночку – значит считать себя сумасшедшим, маяться, бояться, ныть…

Блюда на столе оставались почти нетронутыми. Иванка безмятежно спала на кухне. Шурка болтал ногами и улыбался себе под нос – беседовал, надо полагать, с Пандемом.

– Я не понимаю, зачем я всё это говорю, – сказал Ким устало. – Я так понимаю, ты сам скажешь лучше…

«Я-то скажу. Но меня они знают без малого час, а тебя, как-никак, несколько дольше…»

– Если бы не ты, – Александра хмыкнула, – я бы плакала о поехавшей крыше. Я и сейчас не уверена: может быть…

И замолчала, прислушиваясь к голосу внутри.

– Мне кажется, Ким – последний из нас человек, который сойдёт с ума, – тихо сказала Лерка. – Именно поэтому этот… Пандем начал с него.

– Не понимаю, чего вы все такие стремные, – сказал Шурка. – Перепуганные… Так, я завтра в школу не пойду, завтра у меня адаптационный день…

– Какой-какой день? – обернулась к нему Александра.

– Адаптационный! – Шурка сиял. – Я пойду в лес, Пандем мне расскажет… Потом я порисую… Потом порешаю задачки… Чего вы боитесь все?

– Александр, – медленно сказала Александра. – Пока ещё я решаю, какой день у тебя адаптационный, а какой учебный… И чем ты будешь заниматься… У тебя есть, во-первых, мать, и только во-вторых…

– Отец у него тоже есть, – хмуро отозвался Алекс. – И прекратите истерику, вы все. Это коллективное помутнение сознания… Помните двадцать девятое февраля? Тогда то же самое было и быстро прошло. Я думаю…

Он замолчал, слушая Пандема.

– Хорошо, – сказал Шурка неизвестно кому, но вряд ли матери. – Ну ладно.

Александра молча поднялась и вышла – выбралась – на кухню. За ней последовал Алекс – прошёлся, по примеру Кима, по дивану вдоль стены, взял телефонную трубку, набрал две коротких цифры.

– Алекс, ты пожарников вызываешь?

– Скорую, – сообщил Алекс сквозь зубы. – Ч-чёрт… У тебя что, телефон… Ты что его, специально отрубил?!

– Это у тебя истерика, Алик, – совершенно Александриным голосом сказала Лерка. – Возьми мобилку и позвони в «Скорую»… Если хочешь.

Алекс снова ругнулся и вытащил телефон из внутреннего кармана. Набрал «ноль-два», долго слушал ответ, запустил трубкой в угол:

– Сговорились все?! Ч-чёрт…

И вышел в прихожую, и оттуда послышались попеременно его взвинченные вопросы – и негромкие ответы Александры.

Арина сидела, полузакрыв глаза, положив руки на живот. Улыбалась, но не так, как Лерка; Аринина улыбка была спокойная, умиротворённая, счастливая.

– Ариша?

– Всё в порядке, мне хорошо…

Даша стояла в углу, уткнувшись лбом в стену, и быстро бормотала себе под нос:

– Хорошо, хорошо, да, конечно… Конечно… Да, конечно…

Костя сидел на прежнем месте, глядел в пустую тарелку, недоверчиво хмурился, чесал бровь, строил гримасы и жил такой богатой внутренней жизнью, что, попади эта картинка на экран, Костя прославился бы как непревзойдённый комический актёр. К несчастью, все в комнате были так заняты собой, что молчаливая Костина реприза пропадала втуне.

Мама и папа сидели плечом к плечу, иногда молча переглядывались, иногда неуверенно усмехались; папа схватился было за голову, но застеснялся и руки опустил. Мама облизывала губы, время от времени принималась щупать шею и затылок, локти, колени, щиколотки, живот. Потом сказала вдруг тихо-тихо:

– Кимка… измерь мне давление.

Манжета лежала в ящике комода за папиной спиной. Папа (который никак не мог этого знать) безо всякой просьбы повернулся на стуле и с некоторым трудом вытащил коробочку с измерительным хозяйством:

– Я сам…

– Сто двадцать на восемьдесят, – сказал Ким.

Минуту все слушали шипение воздуха, нагнетаемого в манжету. Писк автоматического манометра, потом снова писк; мама недоверчиво смотрела на монитор.

– Сто двадцать на восемьдесят, – сказал папа. – Пульс шестьдесят пять.

– Что, теперь всегда так будет? – недоверчиво спросила мама.

– Ким! – Костя встал ни с того ни с сего. – Возьми любую книжку с полки, любую… Нет, не это! Ту, которая правее! Читай страницу восемьдесят два сверху…

– «…вот я и спрошу сейчас у него, за сколько он подарил…» – начал читать Ким.

– Стоп! – закричал Костя, и керамический клоун на люстре качнулся от его крика. – Ты как… Это не может быть галлюцинация!

– Может, – холодно сообщил Алекс, снова возникая в дверном проёме. – Ким, зачем ты нас пригласил?

Тесная комната казалась ещё теснее оттого, что все хотели куда-то идти и что-то менять. Включили телевизор. Там шёл какой-то фильм, и ещё фильм, и спортивная программа, и мультик, и реклама – всё как обычно.

– Я пойду погулять, – сказал Шурка, глядя в окно. – Там пацаны с мотоциклом! С настоящим!

– Ну и что? – хмыкнула Александра.

– Они мне… – Шурка был уже в прихожей, – они мне дадут покататься, потому что у них уже тоже Пандем.

– Что?!

– Кто тебе разрешал… – Алекс повысил было голос, но как-то сразу осёкся. Поморщился. Пожал плечами:

– Ну, иди…

Зазвонил телефон. Ближе всех к нему оказалась Лерка.

– Алло? Да это я… Погоди, откуда ты узнала, что я здесь? Это квартира брата…

Молчание.

– Да, – сказала Лерка еле слышно. – Да, и у нас тоже… Да, конечно. Ну, пока.

Арина тихо рассмеялась.

– Тебе не страшно? – спросила бледная Даша.

Арина улыбалась, и непонятно было, к чему она прислушивается – к голосу внутри головы или к движению внутри живота.

Александра смотрела в окно. Ким не мог понять, что означает странное выражение на её лице.

– Катается? – спросила мама.

– Гоняет, – сказала Александра. – Тем пацанам лет по двенадцать… И они его сразу усадили, – она отвернулась от окна. – Эй, Пандем… Он хоть не свалится?

Беззвучное мельтешение кадров на экране невыключенного телевизора сменилось яркой вспышкой – все вздрогнули и повернули головы; там, где только что рекламировали жвачку, было теперь лицо молодого человека лет двадцати.