Джонни и бомба - Терри Пратчетт

Старики закончат окучивать грядки и вернутся домой. Лавки и магазины закроются. Из-за затемнения по вечерам на улицах света мало, но все же будет заметно, как гаснут последние огни и город потихоньку погружается в сон.

А потом, спустя несколько часов, случится то, что случится.

Случится сегодня.

Холодец, тяжело пыхтя, пылил по дороге. На бегу он трясся и колыхался как холодец. Он всегда объяснял, что лишний вес — не его вина. Все дело в генах. У Холодца было слишком много этих самых генов.

Он пытался бежать, но трясение и колыхание поглощали большую часть энергии.

Думать он тоже пытался, но думание получалось какое-то неотчетливое.

Путешествие во времени! С ума сойти можно! Вечно все только и делают, что пытаются свести его с ума. Ничего, вот он придет домой, посидит, отдышится, и все будет хорошо.

А вот и дом.

Кажется.

Все было какое-то… съежившееся, что ли. Деревья на улице не те и машины не те. А дома выглядели… подновленными. Холодец шел по Грегори-роуд. Он ходил по ней миллион раз. Надо только завернуть за угол, и попадешь…

Попадешь на…

Какой-то человек подстригал живую изгородь. На нем были рубашка с высоким воротничком, галстук и пуловер с вывязанными зигзагами. А еще он курил трубку. Увидев растерянного Холодца, мужчина оторвался от своего занятия, вынул трубку изо рта и спросил:

— Могу я тебе чем-нибудь помочь, сынок?

— Я… я ищу Зашоркинс-стрит, — пропыхтел Холодец.

Мужчина улыбнулся.

— Член совета Эдвард Зашоркинс — это я. Но о Зашоркинс-стрит слышу впервые. — Он обернулся через плечо и окликнул женщину, пропалывавшую цветник. — Милдред! Не знаешь, где это — Зашоркинс-стрит?

— Там на углу еще такой огромный каштан… — начал Холодец.

— Ну, каштан у нас, положим, есть, — улыбнулся мужчина, кивнув на то, что Холодец поначалу принял за воткнутый в землю прутик с парой листиков. — Конечно, сейчас он еще невелик, но заходи лет через пятьдесят и увидишь, каким он вымахает.

Холодец уставился на прутик, потом на советника. У советника был обширный сад, за которым начиналось поле. И Холодец вдруг понял, что ширины сада как раз хватит, чтобы проложить тут дорогу, если… однажды кому-нибудь придет в голову тут ее проложить.

— Хорошо, — сказал он. — Зайду.

— Вам плохо, молодой человек? — спросила миссис Зашоркинс.

Холодец обнаружил, что его паника куда-то испарилась. Он пережил ее и оказался на следующей стадии, которая больше смахивала на сон: проснувшись наутро, понимаешь, что увиденное ночью было полной нелепицей, но во сне все кажется вполне сносным.

Это было как запуск на орбиту. Сперва, когда ракета взлетает, — много шума и суматохи, зато потом ты паришь в невесомости и мир далеко внизу кажется ненастоящим.

Это было захватывающее ощущение. Немалая часть жизни Холодца уходила на страхи и опасения. Он все время должен был что-то делать, а чего-то, наоборот, не делать. Но здесь и теперь все это вроде бы не имело никакого значения. Он, Холодец, вообще еще не родился на свет — а значит, не мог быть решительно ни в чем виноватым.

— Все нормально, — сказал он миссис Зашоркинс. — Большое спасибо за заботу. Просто… я надолго уезжал из города.

И он побрел назад по дороге, чувствуя затылком взгляды мистера и миссис Зашоркинс.

Город, по которому он шел, был его родным Сплинбери. Об этом свидетельствовало множество мелочей. И все же все было какое-то… не такое. Деревьев было больше, а домов меньше, фабричных труб больше, а автомобилей на улицах меньше. И еще было намного больше тусклости. Город выглядел скучно. Холодец почти уверился, что тут никто даже не подозревает, что такое пицца.

— Эй, мистер! — окликнул его сиплый голос.

Холодец посмотрел туда, откуда этот голос раздался, — вниз.

На обочине сидел мальчишка.

То есть Холодец был почти уверен, что сидящее на обочине существо — мальчишка, хотя на существе были шорты длиной едва ли не до лодыжек и очки, у которых одно стекло заклеено коричневой бумагой. Стрижка у пацана выглядела так, будто ее делали при помощи газонокосилки, а из носа у него текло. И уши у него были оттопыренные.

Никто еще не называл Холодца «мистер». Разве что учителя в приступе сарказма.

— Да? — отозвался он.

— Лондон в какой стороне? — спросил мальчишка. Рядом с ним на земле стоял картонный чемодан, перевязанный веревкой.

Холодец немного подумал и ответил:

— Вон там. Без понятия, почему тут нет указателей.

— Наш Рон говорит, их сняли, чтоб фриц не догадался, где что.

Рядом с мальчишкой на обочине рядком лежали несколько мелких камешков. Болтая, он с великой точностью швырял их в консервную банку на другой стороне улицы.

— А кто такой Фриц?

Единственный глаз пацана уставился на Холодца с подозрением.

— Фрицы — это немцы. А было бы здорово, если б они все-таки явились сюда и чуток разбомбили миссис Тупс.

— Почему? Мы воюем с немцами, что ли?

— Ты что, американец? Наш папа говорит, американцы не воюют потому, что ждут, пока станет ясно, чья берет.

Холодец решил, что в сложившихся обстоятельствах будет полезно немного побыть американцем.

— Э-э… да, конечно, я из Штатов.

— Ух ты! А ну скажи что-нибудь по-американски!

— Э-э… О'кей. Пентагон. Майкрософт. Супермен. Приятного аппетита.

Мальчуган, похоже, остался вполне доволен таким наглядным доказательством заокеанского происхождения Холодца. Он швырнул в жестянку еще один камешек.

— Наша мама говорит, мне надо научиться ладить с миссис Тупс, а еда тут — просто дрянь! Миссис Тупс заставляет меня пить молоко, представляешь! У нас дома — там нормальное молоко, пить можно. А тут его берут из коровьей задницы. Я сам видел. Нас водили на ферму. Там повсюду навоз. А знаешь, откуда берутся яйца? Брр! И спать тут заставляют идти в семь часов, и водопровода нормального нет. В общем, я пошел домой. Хватит с меня этой «вакуации»!

— Да, от нее потом рука болит, — посочувствовал Холодец. — Мне тоже делали вакуа-цию. От столбняка.

— Наш Рон говорит, это весело: сирены воют, и все бегут в подземку, — твердил свое мальчуган. — Рон говорит, школу разбомбили и больше туда никого ходить не заставляют!

У Холодца родилось ощущение, что он может говорить что угодно: пацану все равно, он болтает сам с собой. Очередной камешек ударился о жестянку и опрокинул ее.

— Ну вот, — сказал мальчишка. — Хорошо бы здешнюю школу разбомбили. Нас тут дразнят только потому, что мы из Лондона. А этот Аттербери спер мой кусок шрапнели, который мне наш Рон подарил. Наш Рон — он полицейский, ему хорошо — он может подбирать всякие классные штуки. Он их мне дарит. А где здесь взять хороший кусок шрапнели, а?