Великий перелом - Гарри Тертлдав

Панайотис Маврокордато, стоявший у борта «Наксоса», показал точку на берегу.

— Вот она, — сказал он по-немецки с греческим акцентом. — Святая земля. Через пару часов мы причалим в порту Хайфы.

Мойше Русецкий поклонился.

— Не обижайтесь, — добавил он на немецком языке с гортанным иудейским выговором, — но я не буду сожалеть, когда сойду здесь с вашего судна.

Маврокордато рассмеялся и сдвинул плоскую черную шерстяную матросскую шапочку на лоб. На Мойше была такая же шапка, подаренная одним из матросов «Наксоса». Раньше он думал, что на Средиземном море всегда солнечно и тепло, даже и зимой. Солнце здесь действительно светило, но бриз, который овевал их, никак нельзя было назвать теплым.

— Во время войны безопасных мест не существует, — сказал Маврокордато. — Раз уж мы прошли через это, то, черт побери, сможем пройти почти через что угодно, Theou thelontos[3].

Он вынул янтарные четки и принялся перебирать их.

— Не могу с вами спорить, — сказал Русецкий.

Старое ржавое судно направлялось в Рим, когда этот вечный город — старое прозвище все-таки оказалось ошибочным — и одновременно опорный пункт ящеров в Италии исчез в атомном пожаре. Немцы до сих пор хвастались этим в коротковолновых передачах, несмотря на то, что вскоре после этого ящеры в отместку превратили в пар Гамбург.

— Подготовьтесь сойти на берег с семьей сразу же, как только мы причалим, — предупредил Маврокордато. — Вы ведь единственный груз, который мы доставили в этом рейсе, и как только англичане расплатятся с нами за то, что доставили вас в целости и сохранности, мы тут же повернем обратно в Тарсус на всех парах.

Он топнул ногой по палубе. «Наксос» знавал и лучшие времена.

— У нас не так уж много вещей, чтобы беспокоиться о сборах, — ответил Мойше. — Если только Рейвен не будет торчать в машинном отделении, мы будем готовы по первому слову.

— Какой хороший у вас мальчик, — ответил греческий капитан.

Похоже, по понятиям Маврокордато, хороший — это мальчик, способный на всевозможные проказы. Мойше в этом отношении был более умеренным. Впрочем, Рейвен — как и вся семья — прошел через такое, что грех жаловаться на мальчика.

Он отправился в каюту, которую делил с Рейвеном и женой Ривкой, чтобы убедиться, не подведет ли он Маврокордато. Скудные пожитки уже почти все увязаны. Ривка удерживала Рейвена на месте тем, что читала польские сказки из книги, которая каким-то чудом уцелела на пути из Варшавы в Лондон, а из Лондона — почти до самой Святой Земли. Если Рейвену читали или же он углублялся в книгу сам, он успокаивался. Все остальное время в маленьком мальчике, казалось, работал вечный двигатель. Мойше казалось, что более подходящего места для вечного двигателя и не найти.

Ривка положила книгу и вопросительно посмотрела на мужа.

— Мы причалим через пару часов, — сказал он.

На Ривке держалась вся семья, и Мойше был достаточно умен, чтобы понимать это.

— Я не хочу сходить с «Наксоса», — сказал Рейвен, — мне нравится здесь. Я хочу стать матросом, когда вырасту.

— Не глупи, — сказала ему Ривка, — мы направляемся в Палестину, в Святую Землю. Ты понимаешь? В течение сотен и сотен лет здесь было очень мало евреев, и вот теперь мы возвращаемся. Мы даже можем попасть в Иерусалим. «На следующий год — в Иерусалиме» — желают друг другу люди в святые дни. А мы попадем туда на самом деле, ты это понимаешь?

Рейвен кивнул, широко раскрыв глаза. Несмотря на тяготы переездов, они сумели объяснить ему, что значит быть евреем и какое чудо стоит за словом «Иерусалим». Для Мойше это слово было волшебным. Он и не представлял себе, что его долгое путешествие закончится в Палестине, пусть даже его привезли сюда, чтобы помочь англичанам, которым нет дела до его религии.

Ривка продолжила чтение. Мойше прошел на нос судна и стал рассматривать приближающуюся Хайфу. Город начинался от самого моря, поднимаясь по склонам горы Кармель. Даже зимой, в холода средиземноморское солнце светило гораздо ярче, чем он привык видеть в Варшаве и в Лондоне. Большинство домов, которые он видел, были ярко-белыми, в этом пронзительном солнечном свете они сверкали, словно облитые серебром.

Между домами виднелись группы невысоких густых деревьев с серо-зеленой листвой. Таких он раньше никогда не видел. Когда подошел капитан Маврокордато, он спросил его, что это за деревья.

— Разве вы не знаете олив? — воскликнул он.

— В Польше не растут оливы, — извиняющимся тоном ответил Мойше, — и в Англии тоже.

Гавань тем временем приближалась. На пирсе было много людей в длинных одеждах — в белых или в ярких полосатых — и с платками на головах. Арабы, спустя мгновение понял Мойше. Неизмеримо далекая от всего, с чем он вырос, реальность обрушилась на него, словно удар дубины.