Платье для Золушки - Ольга Иконникова

Лакей сочувственно кивает, но стоит на своем:

— Никак нет, барышни. Уж вы простите.

Мы всё еще топчемся у порога, когда в коридор выходит могучий священник. Лакей бросается к нему. Но батюшка глядит не на него — на нас. Наверно, по одинаковым нарядам Али и Томы сразу угадывает в нас пансионерок.

— Вот, барышни Андрея Станиславовича спрашивают, да я говорю — никак нельзя.

Священник подходит ближе, и мы склоняемся, по очереди подходя за благословением.

— Ну, отчего же нельзя, голубчик? Оно как раз можно и нужно.

— Но как же? — изумляется слуга. — Доктор нипочем не разрешит.

Но батюшка смотрит на него с укоризной:

— А ты проводи, голубчик. Может, и разрешит. А я обожду пока в столовой. Мы вот с Анной Станиславовной чайку пока попьем, коли напоят.

Девочка радостно хватается за протянутую руку.

А лакей неуверенно говорит:

— Спрошу у Андрея Станиславовича — ежели он не будет против, так извольте. Только, может, не всема разом?

— Иди, Шура, — говорит Рудакова. — И не робей. А мы тут подождем.

— Да зачем же тут? — басит батюшка. — Идемте с нами чай пить. Здешняя кухарка отменные пироги с ягодами печет.

Я несмело иду за слугой по коридору, вхожу в небольшую комнатку, где запах лекарств становится еще более сильным. Шторы здесь задернуты, и в помещении темно.

Вторая дверь — сбоку от той, через которую мы зашли, распахнута, и в соседней комнате я вижу кровать, а на ней — худого изможденного мужчину. Если бы я не знала, что это — Стрешнев, то, наверно, не узнала бы его. В нём не осталось ничего от прежнего лоска — даже усы были сбриты.

Как раз когда мы вошли, из спальни выходит незнакомый мужчина, в котором я определяю доктора. Он смотрит на меня с удивлением, но ничего не говорит. Может быть, принимает за родственницу, приехавшую повидать больного.

— Вот, к Андрею Станиславовичу, — снова начинает объяснять лакей.

Но прежде, чем доктор успевает что-то ответить, до нас долетает голос из спальни:

— Антипка, кто там?

— Барышня к вам, барин! — докладывает тот. — Очень настойчиво просится.

Кажется, Стрешнев ругается (и довольно грубо), но я предпочитаю сделать вид, что ничего не слышу. А вот когда он говорит чуть громче: «Пусть войдет!», устремляюсь вперед.

В спальне тоже полумрак, и я, боясь, что Стрешнев меня не узнает, называю себя.

Он долго молчит, словно ощупывая меня мрачноватым взглядом, а потом бросает:

— Не трудитесь объясняться. Я вас узнал.

Некоторое время мы оба молчим. Я понимаю, что вопрос, с которым я к нему приехала, способен сильно его взволновать, и не решаюсь приступить к разговору. Да и захочет ли он сказать мне правду? Какой ему в том интерес?

— Зачем вы пожаловали сюда, мадемуазель Муромцева? Чтобы насладиться моей слабостью? Чтобы сказать, что каждый в этом мире получает по заслугам, и раз я однажды оскорбил вас, то поделом?

Я вздрагиваю и невольно пячусь к дверям.

— Что вы такое говорите, сударь? Грешно торжествовать, когда другому плохо. И если вы хотите знать, я не имею никаких оснований осуждать вас за то, что там, на балу, вы меня разоблачили. Я сама пошла на обман, а вы всего лишь сказали правду. Не знаю, что двигало вам тогда, но если вы всего лишь хотели предостеречь его светлость, то кто вас может за это упрекнуть?

Я говорю вполне искренне. Но он мне, кажется, не верит.

— Вот как? Признаюсь, мне странно это слышать. Впрочем, это неважно. Но что в таком случае привело вас в мой дом, мадемуазель? Быть может, обида не за себя, а за князя, который, вступившись за вас, оказался в тюрьме?

Я набираюсь смелости и делаю шаг вперед.

— Прошу вас, господин Стрешнев, скажите, что произошло во время дуэли?

— Что произошло? — хрипло переспрашивает он. — Об этом довольно ясно говорилось на суде. Его светлость использовал магию, из-за которой я сейчас здесь лежу. Именно за это он и осужден. И чтобы узнать всё это, вам не нужно было приходить ко мне. Вы могли прочитать об этом в любой газете.

Он не намерен говорить правду. Я боялась этого и раньше, а теперь убедилась в этом. Но я бросаюсь перед кроватью на колени.

— Прошу вас, Андрей Станиславович, расскажите, как всё было на самом деле? Я слышала, князь Ковалевский — отменный стрелок. У него не было необходимости портить ваш револьвер.

— Быть может, он не хотел полагаться на волю случая, — усмехается Стрешнев. — Но об этом вам лучше спросить у него самого. Уверен, ее светлость сможет добиться с ним свидания.

— Но он слишком хороший маг! — я уже почти ничего не вижу из-за застилающих глаза слёз. — Если бы он действительно использовал заклинание, он сумел бы сделать так, чтобы никто об этом не догадался.

Стрешнев слабо машет рукой:

— Значит, он ошибся. Такое может случиться с каждым. Я понимаю, мадемуазель, что вы чувствуете себя невольной виновницей произошедшего, но, простите, ничем помочь вам не могу. И если это всё, что вы хотели мне сказать, то не смею вас больше задерживать. Антип, проводи барышню!

Слуга тут же появляется на пороге, помогает мне подняться с колен. Но у дверей я еще останавливаюсь.

— Пожалуйста, Андрей Станиславович, подумайте о безвинно осужденном князе, о его матери, которая тоже больна. И о себе! Да-да, о себе! Представьте, сколь облегчите вы правдой свою совесть.

— Это что за представление? — в комнату возвращается доктор, и он тоже недвусмысленно указывает мне на дверь.

— Еще минуту, прошу вас! — рыдаю я. — Княгиня Ковалевская — тоже прекрасный маг. Быть может, она сумеет помочь вам встать на ноги. Подумайте о своей сестре, которой вы заменили родителей, и которая может остаться одна.

Говорить так жестоко, но я уже не могу остановиться.

— Вон! — выкрикивает Стрешнев с кровати.

И меня почти выталкивают из комнаты, захлопывая дверь за моей спиной.

На шум прибегают Аля, Тома и батюшка с девочкой. Подруги смотрят на меня, и в ответ на их немой вопрос я только качаю головой.