Ай-тере. Бракованный подарок - Ольга Валентеева

Дея

Я стояла и смотрела на обрывки памяти. Хотелось громко кричать, но я молчала. Только тихонько всхлипнула – и тут же запретила себе плакать. Наклонилась, поднимая обрывок ткани. Затем другой, третий. Вскоре таких клочков ткани и ваты насобирались полные ладони.

– Дея? Дея? – Лонда, кажется, звала меня не в первый раз. – Это что такое?

– Моя игрушка, – ответила спокойно. – Кто-то взял и изрезал ее.

– Почему кто-то? – вклинилась Таисия. – Готова поспорить, что слышала голос одной из прихлебательниц Кэтти.

Но я ничего не ответила, только подняла следующий клочок. Послышался топот. Куда пошла Лонда, я не знала. Мне было все равно. Хотелось сесть на пол, обнять себя руками и не шевелиться, но я не могла себе этого позволить. А вот собрать то, что осталось от воспоминания о родителях, – могла. Этого котенка мама подарила мне на пятый день рождения. Мы долго вместе выбирали ему имя, а потом я месяцами спала с ним в обнимку, и после гибели родителей игрушка впитывала мои слезы. Кэтти никак не угомонится! Что я ей сделала, непонятно, но уже знала, что не прощу. Не смогу.

Послышались торопливые шаги.

– Что здесь происходит?

Я ожидала услышать чей угодно голос, но только не куратора Нэйтона. Не обернулась, только подняла последний комок ваты и пошла в комнату.

– Дея!

Куратор вошел в комнату следом за мной, что-то сказал притихшим девчонкам и закрыл дверь. Я разложила клочки рядом с головой котенка. Придется пошить для него новое тельце. Не выбрасывать ведь.

Прохладная рука опустилась на плечо.

– Что произошло? – раздался тихий вопрос, и на этот раз я обернулась.

Куратор хмурился. Он стоял так близко, что я ощущала на щеке его дыхание. Жаловаться? Колледж ди Хомфри отучил меня жаловаться, но так хотелось поделиться своей бедой!

– Ничего ужасного, – ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Кто-то проник в мою комнату и изорвал игрушку, видите?

– Изрезал, – справедливости ради заметил Нэйтон.

– Да, изрезал.

– Вы знаете, кто?

– Догадываюсь, но говорить не стану, простите. Этот котенок – подарок от мамы. Все, что осталось от моей семьи. Родители погибли, когда мне было девять, и других вещей из дома просто нет. А теперь и его нет…

Я вытерла слезинки с глаз. Не плакать! Ожидала, что куратор Нэйтон назовет мою беду глупостью или скажет какие-то резкие слова о том, что будущей иль-тере не годится реветь, как ребенку, но он коснулся обрывков ткани и тихо вздохнул.

– Я сочувствую вашей боли, Дея, – сказал куратор. – Мои родители живы и здоровы, но я знаю, что такое потерять близкого человека. Правда, у меня осталась только память, и ничего больше. Попробую помочь вашей беде, но не обещаю.

Я уставилась на Нэйтона огромными глазами. Что он имеет в виду? Куратор провел ладонью над лоскутками, и они поднялись в воздух. Мне стало нечем дышать – то ли от восторга, то ли от изумления. А лоскутки соединялись воедино, срастались, будто кто-то заново их сшивал. Вата тоже стала белой и пушистой. Ладони Нэйтона искрили от силы, его лоб взмок, и сам он бледнел на глазах, но вот последний кусочек ткани встал на место, и мой Мик, как новенький, опустился на стол.

Нэйтон вытер вспотевший лоб, отыскал взглядом графин с водой, который был в каждой комнате, наполнил стакан и выпил мелкими глотками. Я знала, что иль-тере могут с помощью ай-тере преобразовывать материю – конечно, не все, а избранные. Но чтобы ай-тере могли такое!