Dagome iudex: трилогия - Збигнев Ненацкий

суров наказан, умирая в ужасных муках. Затем я уговорю Авданцев и Палуку, чтобы вместе со мной завоевали они Край Вольных Людей до самой реки Вядуи, не опасаясь повелителей пырысян. Новые земли мы отберем у эстов, ну а лишенные власти князя Сандомира, мы станем более могущественными, чем при Пестователе. Мой сын Кир победит Карака и висулян, и тогда мы сделаемся такими сильными, как Великая Морава.

Обо всем этом она говорила с настолько огромным возбуждением, как будто уже всего этого достигла. А ведь из комнаты еще не были вынесены тела Фулько и Даго. Потому Херим перебил ее:

— Не подчинятся тебе Авданец с Палукой. Не откроет тебе врат Спицимир, поскольку в Гнезде с ним сын Пестователя, Лестк. При известии, что Пестователь погиб, против нас выступят жаждущие мести эсты и все поморские народы. Я же говорил тебе, госпожа, что держава эта распадется словно плохо выжженный глиняный горшок. А что с Хельгундой? Ты забыла про ее права на трон Пепельноволосых? От войны с нами всех их удерживал только страх перед Пестователем. А будут ли они испытывать страх перед тобой?

— Замолчи! — крикнула Зифика. — Замолчи, иначе я пробью тебе грудь ножом. Разве не возбудит в них страх сообщение, что это я отважилась убить Пестователя, перед которым ты и другие дрожали от страха?

— Госпожа, я любил Пестователя, — слезливым голосом признался Херим. — Я любил его, потому что он исполнил все, что обещал. Были такие мгновения, когда рядом с ним я и сам чувствовал себя великаном. А ты, госпожа? Разве не было в тебе к нему хоть чуточку любви?

— Да, такие мгновения я испытывала. Только он гораздо сильнее любил власть, чем какую-либо женщину, чем собственного сына, от которого отрекся, считая того карлом. Сильнее его любви к власти оказалась моя любовь к Киру. Я не осуждаю тебя за то, что ты плачешь по Пестователю, поскольку это означает, что можешь быть верным.

— Ты тоже жаждешь власти.

— Но не для себя, — ответила та.

А потом повторила приказ:

— Тела бросьте в реку.

Только лишь теперь два воина схватили тело Фулько, двое других подняли покрытое плащом тело Даго и понесли его по коридорам, затем из ворот, через посад до самой пристани, где швартовались суда.

Даго услышал громкий плеск воды: это воины вбросили в Висулу тело Фулько. Потом те, что уже справились с графом, помогли тем двоим, что несли Даго.

— Тот первый был уже почти что недвижный и холодный. А у этого тело мягкое и теплое, — сказал один из тех, кто бросал тело Фулько в реку.

— Ничего, в речке остынет, — рассмеялся кто-то из четверых.

Другой сказал шепотом:

— Лестки рассказывали, что он был в Змеиной Пещере, и его сделали бессмертным.

— Нет таких чар, которые делали бы бессмертным, — прозвучал ответ, и все четверо стали раскачивать тело Пестователя. Когда же раскачал, бросили далеко от от помоста в погруженное в темноту течение Висулы. Белый плащ Херима тут же сдвинулся с тела и поплыл по поверхности воды, так что какое-то время четверка видела белое пятно на поверхности. Сам же Даго нырнул глубоко, а потом, практически бесшумно, выплыл на поверхность. Чувствуя, что конечности коченеют от ледяной воды, он скрылся за корпусом пришвартованного у пристани крупного купеческого судна. Воины ушли. На судне было слышно, как купцы переговариваются по-сарацински. У них Даго не мог искать помрщи, ведь они тут же выдали бы его тому, у которого нашли пристанище на пути. Рядом было пришвартовано другое судно, с ним колыхалась на волнах привязанная веревкой небольшая лодка, долбленка без весел. Дрожа от холода, Даго забрался в нее. Он чувствовал, как снова коченеют руки, ноги и все тело; если он сам хотел выжить, нужно срочно найти какую-нибудь теплую одежду. Даго потянул долбленку к борту судна и стал прислушиваться. На этом судне тоже пребывали сарацинские купцы и матросы, только их голоса доносились с кормы. Тогда Даго забрался на резной нос, перебрался через борт и погрузился в заполняющее трюм зерно. На ощупь он добрался до кучи льняных полотнищ, которые, с случае дождя, служили для того, чтобы накрыть груз. Два таких полотнища он забрал с собой на долбленку, затем перегрыз зубами конопляную веревку и позволил лодочке поплыть по течению реки, ладонями, словно веслами, направляя ее к левому берегу Висулы.

Глава двенадцатая

КЛОДАВА

Рано утром, на песчаной прибрежной полосе Даго нашел кусок кремня с очень острым краем. Ним он порезал два куска льняной ткани, которые украл с купеческого судна, и сделал из них нечто вроде верхней одежды. После того он обвязал полотном ноги до самых колен. Ему было все так же холодно, вот только не было у него ни огнива, ни трута, чтобы разжечь огонь. Впрочем, дым мог выдать его местонахождение. На самой опушке дремучего леса острым краем кремня срезал он несколько елочек и сделал из них дротики с заостренными концами. Оружии это было примитивным, зато могло защитить перед дикими зверями. Вооруженный таким вот образом, Даго углубился в чащу, направляясь в сторону запада. Голода он не испытывал, но время от времени чувствовал в себе действие яда, проявляющееся в головокружениях. Шел он осторожно, как учила его Зелы, не ломая веточек, перенося тяжесть тела с одной ноги на другую. Движение разогревало Пестователя, так что ему сделалось гораздо теплее. Он не знал лишь того, куда ему следует отправиться. Где бы он ни появился, то ли в небольшом городке, то ли в Крушвице или Гнезде, еще раньше туда должны были добраться посланцы от Зифики с известием о его смерти, а так же о власти, которую захватила для себя Дикая Женщина. Умение правления людьми учило его, что человек по сути своей злой, и только лишь законы, навязанные чьей-нибудь властью, могут направить его в сторону добра. Он не мог рассчитывать на чью-либо дружбу или доброжелательность, раз его признали мертвым. Даго осознавал, что слабые поддадутся Зифике, а тот, что посильнее, воспользуется случаем, чтобы самому стать властителями хотя бы елочка земли и кучки людей, ибо нет ничего более сладкого, чем власть. Так куда мог он пойти, если никому не мог верить? Долго его учили, чем является государство, и какими законами оно управляется. Осознавал он и то, что созданное им в течение нескольких лет, в один миг распадется словно глиняный горшок — как верно определил Херим. Странно, но именно Херим, как сделал вывод