Рассказы 5. Обратная сторона - Мара Гааг

Нет-нет, так не годится. Надо сосредоточиться хоть на чем-то хорошем. Ну, например, шипастая, как плод каштана, опухоль на затылке в такую погоду уменьшается, избавляя от головной боли. А заодно и служит безотказным барометром. Да и покрытая чешуей кожа свербит куда как меньше. И, наконец, за ливнем не разглядеть надоевшую до тошноты картину Санатория с гниющими хибарами в кольце бревенчатых стен.

– Цукат! – донеслось сквозь пелену дождя.

Он грустно усмехнулся, рассеяно потирая опухоль. Все верно, никакой он теперь не виконт и не Берг. Просто еще один «порченый». Брат единственный – и тот отрекся. В Санатории тебя быстро вернут на землю, если попробуешь спрятаться за прошлой жизнью.

– Цука-а-ат!

Ну чего тебе, Грызик… Специально же отошел, один побыть хотел. И война уже закончилась, и ты не вестовой у Хитрюги-Ларса – а все бегаешь, оповещаешь. Хотя… вдруг чего-то и впрямь интересное расскажет? Да и одиночество в Санатории надо тщательно дозировать, как опасное лекарство. Особенно если тянет поразмышлять: как, собственно, ты до такой жизни докатился? А потом нет-нет да и приходится вытаскивать кого-то из петли или штопать вспоротые вены…

Грызик ждал его у ворот, сидя на бочонке вина – подарок из-за стены от местного кабатчика, однорукого Отиса. Бывший вестовой склонился над неловко зажатым пергаментом – пальцы на руках у него срослись, превратившись в пару загорелых клешней. Его мелко трясло, из горла вырывались какие-то всхлипывающие звуки. Цукат не сразу понял – Грызик смеялся.

– Что с тобой, Грызь?

Клешня тут же вдавила пергамент ему в грудь.

– Ах-хах… Глянь.

Грызик немного успокоился и неуклюже смазал слезы с правой щеки. Вся левая сторона лица у него бугрилась шрамами и заросла «дурным мясом». Как раз там, где ужалила когда-то кровяная вертлявка. Берг развернул подмокший лист и прищурился:

– «Дабы воздать надлежащие почести нашим храбрым солдатам…» Очередные восхваления из метрополии, что ли?

– Ты читай, читай.

– «…повелеваем всех, кто ущерб потерпел от козней демонологов и созданий их, более «порчеными» не звать! А величать не иначе как «измененными». За сим…» – Закончить Цукат не успел, так как Грызика скрутил очередной приступ смеха.

– Понял, да? Хах… Запихнули в эту дыру, пенсию зажали, отписали имущество в казну… Зато, мать их, почестями не обделили!

Их беседу прервал лучник в черно-сером нарамнике:

– А ну свалили к чертям от ворот, господа измененные! – хрипло проорал он с барбакана. – Со всем почтением предупреждаю!

Цукат ответил ему при помощи пальцев и неуставного языка жестов разведчиков (Грызик этого сделать по объективным причинам не мог). После чего, забрав бочонок, компаньоны удалились с гордым видом. Раньше за такое и стрелу словить можно было, но теперь с дисциплиной у гарнизона были некоторые проблемы. Да и надзирающие демонологи почти все уехали. Потеряли, видать, интерес. Вот и остается «порченым» догнивать никому не нужными в этой помойке…

– Подержи-ка… – Грызик торопливо впихнул Бергу драгоценный сосуд с бодрящим и зацепил клешней деревянный мундштук из мешочка на поясе. После чего заскрежетал по добыче зубами, полностью оправдывая прозвище.

– Совсем невмоготу?

Бывший вестовой торопливо кивнул. Дальше шли молча. Настроение Цуката вновь упало до высоты змеиной задницы. Не очень-то приятно жить с мыслями о том, что может выкинуть твое «порченое» тело на следующий день. Живой (вроде бы) пример всегда перед глазами – холм постоянно дрожащей плоти посреди Санатория. При ближайшем рассмотрении еще можно разглядеть клочья волос на желтоватой шкуре, обрывки каких-то тряпок… Даже смутные черты лица на вершине этой… этого… Но близко подходить желающих особо нет. Кто был сей бедолага, никто уже и не помнит. Звали его просто – Куча.

При их приближении Куча вывалил из складок несколько отростков, испражнившихся в грязь какой-то слизью. Приветственный салют, так сказать. Цукат негромко выругался… И тут же упал на колено, хватаясь за сердце. Причина была самая веская – из-за Кучи выпрыгнуло нечто маленькое, взлохмаченное и сплошь покрытое бурой коростой.

– Бу!

– Пощады, отважнейшая! – взмолился Цукат.

Довольная произведенным эффектом, девчушка со смехом повисла у него на шее.

– Ага, испугался?

– Еще бы! А ты чего под дождем скачешь? Извозилась вся…

– Мы с дядей Кучей играли! – и добавила шепотом: – С ним скучно очень, только ты ему не говори. Чтоб не обижался.

Берг потрепал ее свободной рукой по голове.

– Умница… Кстати, дядя Грызик! Отис для лягушонка нашего ничего не передал, случаем?

Не переставая мусолить мундштук, Грызь кинул им завернутый в тряпицу кусок сахара и заграбастал упавший в грязь бочонок. Цукат не выдержал, отвернулся. Он знал, что будет дальше. Тряпица идет за пазуху – на одежду кукле. На миленькой, несмотря на густую коросту, мордашке расплывается улыбка… А в следующий миг маленький ротик превращается в раскрытую до ушей пасть с игольчатыми зубами, в которой с хрустом исчезает лакомство. Эх, Тилли, лягушонок ты наш… Тебя-то за что?

– Будешь? – она подергала его за ухо и протянула половину лакомства.

– Да ты ешь, ешь, – Цукат вымученно улыбнулся. – А я зубы поберегу. Я ж не Грызик.

– Мама говорила много не кушать, – наставительным тоном объявил девочка. – А то животик болеть будет.

Но сахар все-таки дохрумкала. Дальше они шагали под непрекращающийся поток вопросов и предположений. Почему на юге так тепло, а тут так мокро? И когда они поедут в метрополию? А почему дядя Отис не с ними в Санатории – он же тоже не как все, руки-то нет! А демонологи такие мрачные, потому что с ними никто играть не хочет?

Вот и Дворец – самое большое и добротное здание в Санатории. Тут собрались те, кто еще не махнул на себя рукой. Законопатили щели, прочистили дымоход, крышу подлатали – вполне сносно вышло. Хотя, как ни топи, от сырости даже там не спрятаться…

Едва они зашли, Тилли спрыгнула с рук и кинулась к общему котлу. Очень она гордилась своей ролью раздатчицы… Ну и покушать любила, конечно.

Цукат сразу двинул к Клину – тот, присев на колченогий табурет, строгал для Тилли куклу. Пользовался он при этом не только маленьким ножом, но и костяными наростами, которые повылезали у него по всему телу. Кулаки так и вовсе бугрились шипами, как перчатки аренного бойца. Рядом, похожий на изготовившуюся к броску гончую, застыл на корточках Молчун. Воздух гудел от множества голосов:

– …Он, дурак, все с южанами якшался. Золото в их банки перегнал, люстрации боялся. А тут война! Ха-ха! Я-то хоть