Непогребенные - Сергей Антонов

От Кореи до Карелии

Завывают ветры белые

Завывают ветры белые

Путь дорогу не найти.

От Кореи до Карелии

Сам не ведаю что делаю.

Ой, не ведаю что делаю.

Меня темного прости…[3]

— В общем, как говорил мне один знакомый музыкант, приходилось бороться и за громкий звук, и за длинные волосы, — подытожил Аршинов. — При этом он с гордостью добавлял: «Эх, боевое было время!». Лично мне больше по душе «Прощание славянки». Но давайте считать вечер поэзии законченным. Шаман, мы ждем твоего рассказа. Очень интересует, откуда у тебя такое погоняло и вообще, что ты за фрукт и с какого дерева на наши головы свалился.

— Я на самом деле потомственный или, как говорили у нас, родовой шаман. Алтаец-челканец по национальности. Родился в маленькой горной деревушке на берегу реки Лебедь, — Шаман произнес последние слова с придыханием и мечтательно поднял глаза к потолку. — Прекрасные места, скажу я вам, при всем должном уважении. Чистый воздух, прозрачная, как хрусталь вода, горные вершины под снежными шапками. Добро и зло тоже в чистом виде. Без всяких оттенков и полутонов, как принято здесь. Возможно, и сейчас там все как прежде. Вот только мне не суждено вернуться к могилам предков.

— Че ж ты, челканец, по-русски так ловко шпаришь? — недоверчиво буркнул прапор. — Акцент-то у тебя не алтайский, а самый что ни на есть балашихинский.

— До пятнадцати лет я вообще не знал русского. Воды времени, что принесли в наш девственный край яд цивилизации, обтекали нашу деревню стороной. Русские туристы были для нас чужеземцами. Варварами, не умеющими ценить то, что давала своим детям мать-земля. Разве Великий Катаклизм не подтверждение этому? Люди покалечили Землю и наказаны за это преступление прозябанием здесь…

Шаман замолчал, задумчиво теребя, свои амулеты. Он смотрел поверх голов слушателей и, судя по грустной улыбке на губах, даже сквозь стены.

— Моя деревня отличалась от соседних поселений. Если верить легенде, наши предки вообще не были алтайцами и пришли из далеких, уничтоженных потопом земель. Очень возможно. Ведь у алтайцев шаманов называют камами. Чтобы стать камом, достаточно получить бубен из кожи оленя. Почти выборная должность. У нас все было по-другому. В двадцать лет я умер. Три дня старики рвали на части мое тело, драли кожу железными крючками, очищали кости, пускали кровь и выдирали глаза из глазниц. Символически, конечно. Невозможно стать посредником между людьми и богами, не переболев шаманской болезнью. Дар общения с духами нужно заслужить — погибнуть и родиться вновь. Уже в ином качестве.

Став шаманом, я смог видеть то, что скрыто от глаз простых смертных. В том числе и свою собственную судьбу. Знал, что она изменится после того, как боги Нижнего Мира сотрясут землю. Это произошло в две тысячи третьем. Знамение. Большое Землетрясение. Столь разрушительное, что старики не помнили ничего подобного.

Сразу после него появился человек из города. Если быть точным, я сам отыскал его в горах. Полумертвого, с переломанными ребрами и разбитой головой. Богач из Москвы, любитель острых ощущений. На Алтай его занесло в поисках новых порций адреналина. Что ж, он получил их сполна. Все его люди погибли, а сам он больше месяца находился между жизнью и смертью. Я-то знал, что это не простой турист, а посланец судьбы, поэтому с трудом подавлял в себе желание убить пришельца и оставить все как было до его появления. Но то, что предначертано свыше, изменить невозможно. Москвич выжил. Перед тем, как проводить его в город, я взял с него клятву: никогда больше не вспоминать обо мне. Пустые надежды, несбыточные мечты. Он вновь появился в деревне спустя всего два года. На коленях умолял меня поехать в Москву и применить мои знания для спасения его тяжелобольной дочери. Я согласился. Не из-за того, что мне было обещано много денег и других благ. Просто к тому времени мой народ утратил то, что называется самобытностью. Цивилизованность убила в челканцах веру. Многое из того, что раньше было великим таинством, стало считаться пережитком прошлого. Что говорить о простых алтайцах, если даже я, шаман, хранитель древних знаний, поддался искушению? Решил, что если буду рядом с этим человеком смогу исправить ошибку, которую допустили в Верхнем мире.

Конечно, я собирался уехать, как только помогу дочери олигарха, но… Большой город победил меня множеством соблазнов. Не смотри на меня так, Алексей. Я не бегал по кабакам и проституткам. Москва была для меня прежде всего сокровищницей знаний, и я жадно их поглощал. Думал создать собственное учение, соединив воедино все лучшее из разных религий и верований моих предков. Гордец! Ничего не вышло. Я стал горожанином, насквозь цивилизованным и рафинированным. Демокорацу. Так японцы презрительно отзываются о влиянии Запада на их культуру. Вот почему в какой-то мере я благодарен Катаклизму. Он вернул меня в первобытное состояние. Большее не помышляю о великом, а довольствуюсь тем, что есть.

— Поучительная история, Шаман, — Томский так заслушался, что не заметил, что кусок свиного сала в его руке остыл и покрылся слоем жира. — Но довольствуясь малым, ты, я слышал, не терял времени даром. Почему не рассказываешь о своей жизни в Метро?

— Потому что нечего рассказывать. Жил, как все.

— Не скажи! — Аршинов погрозил Шаману пальцем. — Не все, ой не все с мутантами дружбу свели.

— Ты ведь много путешествовал, Шаман, — вкрадчиво произнес Толик. — Ходят слухи, что забредал даже в Метро-2.

— Давно. При всем должном уважении, ничего интересного там не увидел.

К удивлению Анатолия, Шаман говорил совершенно искренне. Такое безразличие в голосе подделать трудно. Неужели Яков соврал? Какой Берзину смысл направлять его по ложному пути? Нет, он не мелкий пакостник. А вот Шаман темнит.

— Ты бывал в Академлаге?

К огромному разочарованию Толи, усач пожал плечами:

— Никогда не слышал о таком.

— Его еще называют «пятеркой».

Удар пришелся в цель. Шаман пригнулся так, словно его хлопнули пыльным мешком по голове. Теперь на лице бушевало столько эмоций, что его перекосило.

— Пр… При всем должном уважении…

— Да, что ты заладил со своим уважением! — возмутился прапор. — Говорил бы, как все чукчи, «однако». Не так бы по ушам резало.

— Я не чукча! — ярость помогла Шаману справиться со страхом, вызванным только одним упоминанием о «пятерке». — Я с Алтая, Аршинов. Заруби себе это на носу или больше не услышишь от меня ни слова!

Томский погрозил прапору кулаком. Тот хмыкнул и впился зубами в свой кусок сала.

— Не бывал, но точно знаю: живым там не место. «Пятерка» обезлюдела давным-давно. По туннелям Метро-2 бродят лишь духи убитых ученых. Голодные духи. Даже Охотник боится туда соваться. Я один раз попробовал и… Плохо помню, как выбрался из той дыры.