Третий Лад - Родион Создателев

Рядом с шумом вспорхнула лесная птица. Сладкая лиса вздрогнула и отпрянула назад — поцелуй прервался. Яков Лихой, как завороженный, глазел на неё. Огневолосая чаровница развернулась и побежала прочь. Белая сорочица скрылась среди зелёных зарослей... Кромешник постоял ещё малость времени в одиночестве, а потом также побрёл сквозь чащу — к лесному тракту.

Тьма кромешная разверзлась...

На дороге стояли пять повозок с лошадками, в двух из них сидели кучками пленники: крестьянские парни и девушки в исподнем белье, с перевязанными за спинами руками. Возле повозок тёрлись группами: кромешники, монахи, государевы стражники. Лошади служивых людей, привязанные к деревьям у самого входа в лес, мирно щипали траву.

К Якову Даниловичу подошёл начальник Селиванов.

— Лихой, куда лису рыжую дел? Сожрал по дороге что ль?

— Навроде того, Иван Лексеич. Шибко сладкая оказалась.

Весёлый начальник хохотнул, обнажив две шеренги белоснежных зубов. “Будто мелом их трёт… — подивился Лихой, а потом навострил нюх, — бражкой согрелся ночью”.

Яков Данилович обернулся к лесу: опричники и монахи вывели из чащобы очередную троицу пленников. Иван Лексеич нагнулся, сорвал пучок влажной травушки, отошёл к повозке и принялся угощать зеленью каурую кобылу. К старшине ковылял плюгавый монах. Он остановился рядом с Селивановым, обжёг Лихого гневным взором, а потом зашипел в ухо старшине:

— На волю выпустил пташку. Игумену доложу!

Яков Данилович побрёл неспешным шагом к товарищам.

— А может-таки порешил он в зарослях рыжую бестию да в кустах и припрятал... срамные телеса? — лыбился остряк Селиванов. — Учинил казнь вавилонской блуднице бессовестной!

Плюгавый сморчок-чернец в гневе затряс подбородком с жидким пучком седых волосинок и с недоумением глазел на белоснежные зубы опричного старшины. Важное дело вершили: калённым железом жгли самарийский грех нечестивцев. Что за хохмочки неуместные, что тут за вольности деются? Гнев пожирал разум инока. Но на пути благочестия, он сам встал на дорожку греха, забыв о словах апостола Павла: “Всякое раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас...”

Чернец заголосил:

— Ослобонил он её от наказания божьего — по бесстыжим очам его вижу! Опосля игумена нашего... самому Милосельскому пропишу бумагу: какое злодейство учинил воин ваш, ась? И почто ты его не запаскудил сичас, старшой опричник?

— Пустые хлопоты, братец. Князь Юрий Васильевич хворает тяжко, как бы не представился перед Господом вскоре... А опричнику Лихому ноне сам Государь способствует в сердечном деле: Яков Данилович сватается к Сидякиным за их дочь Марфу Михайловну. А ведаешь ли ты, чернец добрый, кто сват у сего удалого молодца́?

Монах хмыкнул в неведении.

— Первый вельможа Боярского Совета — царёв конюший Михаил Фёдорович Романовский. Такие дела, святой брат.

Плюгавенький монах в удивлении едва к земле не согнулся от этих слов старшины. Каурая кобыла дожевала зелёное угощение опричника и влажными глазами посмотрела на благодетеля: будет ещё, мол?

— Так что пыл поумерь, старинушка, — заговорил строгим голосом недавний острозуб. — Опричное войско — это не государевы стражники али ярыжки. Тут благородный на благородном сидит, а всеми нами — ещё благороднее погоняет.

Селиванов оставил грешника и резвым шагом пошёл ближе к лесу — сорвать новый пучок травы.

Глава 9. Великий наш воин

В этот раз Яков Данилович Лихой выслушал старика Ростислава Глебовича Куркина, главу Дворцового приказа, весьма прилежно и со вниманием. К Государю следует входить резвым шагом, подойти ближе к Трону, один раз склониться в почтительном поклоне в пояс, приложив десницу к сердцу, один раз перекреститься на икону, пожелать кесарю здравия с почтительным обращением, и встать солдатиком наизготове — слушать помазанника Божьего. Обращается со здравицей подобает зело кратко, без витиеватых многословий, к примеру: Государь, великий Государь, великий Царь. Яков Данилович, во время первого визита к самодержцу, малость увеличил одно из нужных обращений — “великий наш Царь”, чем весьма потешил помазанника. Тогда ещё живой и здоровый князь Юрий Милосельский разнёс хохму по Детинцу. Удалого молодца Якова Лихого дворцовые обитатели за глаза стали именовать — “Великий наш воин”.

Теперь воитель сделал всё как полагается и замер перед резным креслом-троном, обитым лазоревым бархатом с золотистыми кистями. Самодержец ехидно улыбался, сидя на Троне, и постреливал в сторону визитёра весёлыми искорками ореховых глаз.

— Ох и ловчила васильковая, ох и лисёнок лукавый! — притворно погрозил опричнику пальцем с диамантовым перстнем Государь.

Яков Данилович смутился и опустил глаза вниз.

— Очаровал-таки строптивицу, карась воложанский!

— Слава Господу, великий Царь. Благодарю за помощь.

— Добро, коли дело полюбовно кончилось: держи новую милость.

Государь легонько хлопнул в ладоши.

— В честь свадебки дарую тебе ещё две тысячи рублей золотыми червонцами. Получишь от меня также поместье и полсотни холопов на прибыток твоей фамилии. И воложанских смердов там прибери, сколько осталось, да сюда волоки.

Яков Лихой рухнул на колени и склонил спину до самого пола.

— А покамест поживёте в имении у Сидякина. Тесть твой — богатый боярин, скопидомник, широко развернулся. Ничего, потесните лекарственника.

Яков Данилович распрямил спину и осветил лик Господина яркими лучами васильковых глаз.

— Великий Государь! Ещё прошу тебя о милости щедрой. Ослобони ты меня от службы в Опричном воинстве. Не по душе мне она... прости сердечно, надёжа, Царь.

— Не по душе тебе верным псом Государя жить? А чего тогда душе твоей беспокойной угодно, помещик Лихой? — нахмурился кесарь.

— Желаю вечно служить тебе, великий Царь! Но не в Опричнине, а на ином поприще.

— На каком поприще? Молви, чего желаешь?

Яков Лихой в растерянности захлопал васильковыми очами.

— Эх ты, тетёха. Поди туда — не знамо куда.

Царь в раздумии обернул голову к резному окну царской палаты.

— Опричный дьяк Колотовкин молвил мне раз, что ты шахматную баталию разумеешь?

— Святая правда, Государь.

— Тогда ступай, — улыбнулся кесарь-благодетель.

— Куда, великий Царь? — насторожился опричник.

Государь многозначительно подёргал бровями. Яков Данилович обернулся направо. У высокого окна, неподалёку от стены, расписанной затейливыми узорами, стоял столик с двумя резными табуретами. А на нём опричник приметил доску и крупные точёные фигурки чёрного и белого цветов: пешицы, ладьи, башни, кони, стройные королевишны-ферязи и две самые крупные фигуры — Чёрный и Белый Государи.

“Как я сразу не