Хана. Аннабель. Рэйвен. Алекс - Лорен Оливер

В кирпичной галерее располагались магазинчики, которые, наверное, сто лет назад обслуживали отдыхающих. Стекла витрин давно исчезли – возможно, их расстреляли или просто повыбивали после блицкрига. Тогда выжившие грабили что попало, запасаясь необходимым. Там же располагались кафе-мороженое «Пальчики оближешь» и «У Френни», «Пицца Бенджамина», зал игровых автоматов, лавочка подарков, «Футболки и прочее». Автоматы, делавшие мороженое, разобрали на детали, но печь для пиццы пока на месте. Она – здоровенная, как легковушка. Иногда мы засовывали головы внутрь и воображали, будто чувствуем запах свежевыпеченного хлеба.

Еще в галерее находились два художественных салона. Как ни странно, но картины спокойно себе висели на стенах. Но раму ведь не используешь вместо лопаты, а холст – вместо одеяла. Зачем их воровать? Никто не торговал живописью, и ни у кого не имелось денег, чтобы их покупать. Еще я помню фотографии туристов. Люди, разодетые в яркие футболки и сандалии, таскали за собой воздушные шары и ели мороженое из рожков. Картины в основном изображали морской берег: на рассвете, в сумерках, ночью, под дождем и в снегу. А на одной художник нарисовал чистое небо, океанский простор и песок, усеянный ракушками, крабами и обрывками водорослей. На берегу стояли мальчик и девочка, примерно на расстоянии четырех футов. Они никак не показывали, что видят друг дружку, а просто смотрели на воду.

Мне она всегда нравилась. Я часто думал, что у ребят есть какая-то тайна.

Поэтому, когда я умер и превратился в мальчишку, то вернулся в прошлое. Магазины оказались восстановлены, сотни зевак прижали плоские ладони к витринам и наблюдали, как я бегу. Они что-то кричали мне, но я ничего не слышал. Стекла были слишком толстыми, а пальцы людей – плоскими и белесыми и похожими на мертвых существ.

Океан почему-то не приближался, а отодвигался от меня и в конце концов сделался размером с пылинку. Я знал, что должен добраться до воды, но галерея удлинялась, а призраки продолжали безмолвно взывать ко мне из-за стекла.

Потом поднялись волны и отбросили меня назад, швырнули о камни, и я стал большим. Тело взорвалось, как будто я наступил на бомбу, и она сработала.

Все охватил огонь. Когда я попытался открыть глаза, они жутко заболели.

– Прямо не верится, – произнес кто-то. – Должно быть, наверху за ним присматривают.

Затем прозвучал другой голос:

– Никто за этой дрянью не присматривает!

Я ожил.

Но хотел умереть.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, я поджег дом.

В нем никто не жил. Потому я его и выбрал. Это был полуразвалившийся фермерский коттедж, обшитый досками. Он возвышался посреди неуклюжих построек и сараев, сгрудившихся вокруг, словно олений помет. Его построили у подножия холма. Я понятия не имел, что случилось с семьей, жившей там прежде. Иногда я представлял, как они сбежали в Дикие земли и стали свободными.

Дом находился недалеко от границы – в каких-нибудь футах пятидесяти от ограды.

Я начал с малого – с бумаг и спичечных коробков. Потом поджег опавшие листья, которые обнаружил в мусорном баке. Вскоре пришел черед заколоченного сарая на Роузмонт-авеню. Я сидел на скамейке в Презампскот-парке и смотрел, как пожарные машины со включенными сиренами несутся тушить пожар. Позже набежали соседи и загородили мне весь обзор. Я попытался встать, но не смог. Ноги онемели и сделались тяжелыми, как кирпичи. Поэтому я ждал, пока толпа не поредела, а сарай тем временем исчез. На его месте теперь – груда обугленных деревяшек, металла и цветного пластика – сплавившихся воедино игрушек.

Это произошло из-за щелчка зажигалки в моей руке.

И я не мог остановиться.

Я взялся за дом. Была осень, шесть часов вечера. Я прикинул, что если кто-нибудь учует запах дыма, то решит, что местные устроили барбекю. Я воспользовался тряпками, пропитанными керосином, и зажигалкой, которую стащил у директора школы. Она лежала на столе – желтая, с нарисованной улыбающейся рожицей.

Но я сразу понял, что совершил ошибку. Дом вспыхнул буквально за минуту. Пламя поглотило его, и воздух затрепетал от жара. Вонь была чудовищна. Наверное, в комнатах валялись дохлые животные, мыши и еноты. Зря я его не проверил внутри…

Но хуже всего был шум. Он нарастал с каждой секундой. Дерево трескалось и раскалывалось, отдельные обломки вспыхивали и превращались в прах. Дом прямо-таки кричал. Но, как ни странно, крыша провалилась совершенно беззвучно. Или, может, я уже ничего не расслышал, посколько мои легкие наполнились дымом, в голове стучало, и я мчался со всех ног. Я позвонил в пожарную часть из древнего телефона-автомата, изменив голос, и слинял.

Они спасли какой-то амбар. Я даже побывал там на нескольких вечеринках много лет спустя. Тогда меня все достало: особенно притворство, секреты и бесконечные инструкции.

Однажды там я и увидел ее.

Но когда я возвращался сюда, я думал именно про пожар: пламя вгрызалось в небо, а дерево громко трещало…

Вот на что походило пробуждение в Крипте. Ты уже не мертв.

Но сгораешь заживо.

Мне нечего сказать про месяцы, проведенные в Крипте. Просто сдайтесь и поймите, что ваше воображение здесь бессильно.

Вы думаете, что вам хочется знать. Вы не правы.

Никто не ждал, что я буду жить, и для охранников все превратилось игру: посмотреть, сколько я смогу вынести. Один из них, Роман, был уродом – толстые губы, стеклянные глаза, как у магазинной рыбы на льду, – и редкостным мерзавцем. Ему нравилось гасить сигарету мне об язык. Он порезал мне веки изнутри бритвой. Когда я моргал, мне казалось, что у меня взрываются глазные яблоки. Ночью я мечтал о том, как медленно убиваю его.

Я же говорил, вы не хотите ничего знать о Крипте.

А место, куда меня бросили? Самая старая камера, в которой я когда-то стоял вместе с Линой и читал слово, выцарапанное на стене множество раз. «Любовь» была повсюду.

Они заделали дыру и перегородили ее для надежности решеткой. Но я все равно чувствовал запах дождя и слышал рокот реки внизу. Я мог видеть, как снег пригибает ветки деревьев, а иногда – лизал сосульки, образовавшиеся на обратной стороне решетки.

Какая пытка – видеть, чуять, слышать – и гнить в клетке.

Да. Так оно и есть.

Мне стало лучше – просто чудом, ибо я не хотел жить, не стремился к этому и не прилагал никаких усилий. Кожа срослась, запечатав пулю, лежавшую где-то между ребер. Лихорадка унялась. Я перестал всякий раз, когда проваливался в сон, погружаться в разнообразные картины. Меня уже не мучили кошмары, где были люди с дырами вместо ртов, и небеса, полные крови. Мое сердце продолжало биться, и в глубине души я был, в общем-то, даже рад.

Я врос обратно в свое тело, но очень медленно. Однажды мне удалось подняться на ноги. Через неделю я сумел пройтись по камере, шатаясь, как пьяный.