Золотая империя - Шеннон Чакраборти

– Мы не возьмемся за оружие, – сказал он, бросая взгляд на разъяренных джиннов. – Но, пожалуйста… расскажи нам, что случилось. И почему ты до сих пор владеешь магией?

– Потому, что я служу избраннице Создателя. Законной правительнице, благословенной бану Маниже э-Нахид, которая вернула под свое крыло город ее предков и правит в нем, как и было положено.

У старика отвисла челюсть:

– Манижа? Бану Манижа? Но она мертва. Вы… вы оба должны быть мертвы!

– Однако же это не так. Дэвабад снова принадлежит нам, и, если вам дороги жизни ваших близких, вы запомните наши слова. – Дара смотрел за спину Дэва. Он восхищался мужеством, которое потребовалось его соплеменнику, чтобы встать между Афшином и джиннами, но это послание предназначалось не для него. – Те из вас, кто принадлежит к племенам джиннов, не будут допущены в город. Вы вернетесь в свои земли.

Это вызвало еще одну волну возмущения.

– Но мы не можем вернуться! – заявляла одна женщина. – У нас нет ни припасов, ни магии…

– Молчать! Вы вернетесь к себе с нашей помощью, но волшебство вам пока не вернут. – Он свирепо посмотрел на толпу джиннов. – Ваши предки сбились с истинного пути, и вам придется за это платить. Вы вернетесь к себе, соберете любые советы, которые используете для внутреннего управления, и отправите своих лидеров с их семьями в Дэвабад с данью и присягой на беспрекословную верность.

Толпа загудела, но Дара еще не закончил.

– Что касается магии, в этом вы должны винить только одного джинна: отступника Ализейда аль-Кахтани. – Он почти прошипел эти слова, выпуская свой гнев наружу – наконец-то, хоть одна искренняя эмоция. – Он лжец и чудовище, крокодил, который продал душу маридам и, воспользовавшись неразберихой, похитил печать Сулеймана и дочь бану Манижа.

Вперед вышла женщина Аяанле, уже немолодая, но с горящими глазами.

– Ты лжешь, демон. Ты сам чудовище, хуже любого марида.

– Можешь меня не слушать. Возможно, Аяанле не хотят возвращения магии, но кто-то наверняка не согласен с таким положением вещей. Им бану Манижа предлагает сделку. Ализейд аль-Кахтани бежал, ускользнул через озеро, как учили его наставники-мариды, и теперь прячется в ваших землях. Разыщите обоих, предателя и бану Нари, верните их в Дэвабад – живыми, – и магию возвратят вашему племени. А нет – так ступайте к вашим любимым людям, пусть научат вас, как жить без магии.

Дара видел, как по толпе джиннов пробежало напряжение, истончая свежие и хрупкие узы, которые начали связывать их вместе.

Женщина Аяанле не спускала с него глаз.

– А наши соплеменники в городе?

– Никто не покинет Дэвабад, пока бану Нахида не вернет свою дочь. И не только она должна вернуться в целости и сохранности. – Он повернулся к мужчинам Гезири: – Вы похожи на солдат, так что постарайтесь доставить своему каиду следующее предупреждение. Если он вздумает мстить Джамшиду э-Прамуху, мы выпустим на вашей родине яд, который в течение одного дня убьет всех Гезири до единого.

Гезири отпрянул.

– Тебе это не под силу. И ведьме, которая тобой командует, тоже. Такая магия…

– Пескоплав, – перебил Дара, – как, по-твоему, мы захватили город?

Тот отшатнулся от Дары, и в его серых глазах застыл ужас.

– Нет, – прошептал он. – Этого не может быть… Нас были тысячи в Дэваба…

– Были тысячи. А в Ам-Гезире вас еще больше. – Дара снова окинул взглядом толпу. – Наш мир возвращается к должному порядку вещей, и я молюсь, чтобы на этот раз ваш народ проявил здравый смысл, не уподобляясь вашим предкам. Сдавайтесь.

Некоторые джинны начинали потихоньку пробираться к краю, родители хватали детей, бросали взгляды на припасы, словно гадая, чем смогут воспользоваться.

Но Дара еще не закончил. К угрозам и агрессии оставалось добавить милосердие, намек на вознаграждение, которое ожидает их в случае повиновения.

– Ничего не бойтесь в дороге, – заявил он. – Я все устрою, как и было обещано.

Он развел руками и сосредоточился на песчаном корабле. Магия выплеснулась и разделила его на полдюжины маленьких кораблей, чьи серебряные паруса раздувались на ветру и каждый был отмечен эмблемой своего племени. В висках стучало, но Дара продолжал колдовать, рисуя в воображении трюмы, наполненные едой и питьем.

Его тело изнывало от желания перекинуться в огненную форму, которая снабжала его такой силой, но он изо всех сил боролся с инстинктом.

– Уходите, – прорычал он, сжимая в кулаки пальцы, в которых плясало пламя. Он выдохнул, и в воздухе стало жарко. – Живо.

Ему не пришлось повторять дважды. Джинны бросились бежать, слишком напуганные, чтобы попрощаться со своими товарищами из дружественных племен. Или, быть может, они уже сжигали эти мосты, стремясь поскорее вернуться домой и сделать все, чтобы именно их соплеменники нашли Ализейда и Нари.

Пусть остаются разделенными. Пусть возвращаются по домам с рассказами о страшной магии, которой не могут противостоять. Пусть все знают, что мир возможен только при бану Маниже.

Но когда Дара заметил, что дэвы отступают с той же скоростью, что и остальные джинны, он обратился к ним, все еще дрожащим голосом.

– Стойте, – крикнул он, останавливая их. – Вам незачем уходить. Вы можете войти в город.

Нерешительное молчание встретило его слова. Дэвы неуверенно переглянулись.

Наконец один из мужчин спросил:

– Это приказ?

Вопрос застал Дару врасплох.

– Конечно, нет. Но Дэвабад снова под нашей властью, – заверил он, сбитый с толку их реакцией. – Он наш. Мы сделали это для тебя.

Одна девочка, маленькая дэва, начала плакать. Какая-то женщина быстро взяла ее на руки и испуганно на нее шикнула.

Весь напускной пыл, который он демонстрировал перед джиннами, был забыт в мгновение ока. В последний раз, когда Дара находился среди детей своего племени, они встречали его как героя и наперебой показывали свои детские мускулы.

– Я… не причиню вам вреда, – пробормотал он. – Обещаю.

Дэв, казалось, изо всех сил пытался скрыть свой ужас.

– И все равно… мы… мы бы предпочли уехать.

Дара заставил себя улыбнуться.

– Тогда я отпускаю вас в добрый путь. Да будет гореть ваш огонь вечно.

Никто не ответил ему тем же.

Корабли остальных джиннов уже отплывали прочь. Дара провожал взглядом корабль дэвов, и на сердце становилось гадко. Только когда горизонт очистился, он выдохнул и позволил огненной форме возобладать. Жгучая боль прошла, как и усталость, в который раз напомнив Даре, чем он теперь в действительности являлся. А учитывая бегство его собственного народа, возможно, ему следует оставаться в этом облике и впредь. Чувствовал он себя самым настоящим чудовищем.