Дом для демиурга Том 2: Pеальность сердца - Kriptilia

Кажется, он делал все то же самое. Улыбался, смотрел в глаза и говорил слегка властным, но и по-отечески заботливым, уверенным и четким голосом, как Гоэллон; слегка, почти небрежно, касался во время разговора руки или плеча собеседника, как Алларэ. Тот же теплый, внушающий доверие ореол силы, власти и права приказывать... и все же результат был совсем иным.

Прикосновение заставляло содрогаться, а мягкий тон и твердая уверенность в своей правоте - леденеть где-то глубоко внутри, замирать и крючиться, словно под инструментами палача. Чувствовать себя на дыбе, распяленной на ниточках беспомощной марионеткой, которую дергают безжалостно и грубо, холодными недобрыми руками; куском теста, который мнут, вымешивают и рвут, чтобы слепить фигурку...

Видимо, Флэль был неким досадным исключением из правила, звучавшего как "комендант Скоринг - самый умный, обаятельный и достойный доверия человек во всей Собране". Остальные, как он мог заметить за три с лишним седмицы, с радостью подчинялись, очаровывались и ни на миг не задавались вопросами - почему, зачем?

Кертор не раз задумывался об этой разнице. У него была возможность прочувствовать ее на собственной шкуре. Герцог Гоэллон попросил - и он сделал; с удовольствием, с восторгом семнадцатилетнего юнца, готового услужить кумиру. Сделал десяток раз и продолжал делать то, от чего его выворачивало, словно с тяжкого похмелья, от чего ныло под ложечкой и опускались руки. Делал для того, кто попросил, не надеялся на награду, на одобрение и даже на краткую благодарность; делал ровно потому, что его попросил конкретный человек, и этого было достаточно.

Руи обошелся с ним грубо и бесцеремонно, наговорив обидных слов и выставив дураком, а потом пожелал, чтобы Флэль сам выставлял себя дураком дальше, уже по собственной воле - и получил желаемое. Господин комендант Скоринг был в сотню раз вежливее, деликатнее и ласковее. Он не дерзил; он все объяснял; в каждом жесте, в каждом движении головы сквозили внимание и забота; он не требовал ничего трудного, недостойного и неприятного... но керторец сотню раз мечтал опустить Скорингу на голову канделябр.

Или ударить в спину - против чести, против всех законов благородства, навсегда оставшись в памяти окружающих подлецом, - но ударить, вложив в этот удар всю ненависть, которой накопилось с лихвой...

Вместо этого Кертор отделился от стены и подошел к господину коменданту, встав по левую руку. Годы жизни в столице выучили его притворяться, изображать на лице то, что противоречило мыслям и чувствам - но как легко было прятать под улыбкой презрение и отвращение, и как трудно - радость под презрительной гримасой!

У Флэля была лишь минута, меньше минуты, чтобы сделать то, что он должен был; сделать и не попасться, не вызвать подозрений у Скоринга, который оказался удивительно внимательным к мелочам, наблюдательным и умным. Он рисковал, чудовищно рисковал. Одно неверное слово, неверно выбранный тон или слишком мудреная реплика, и комендант догадается, что связь между Кертором и Гоэллоном - совсем не того рода, что он думает.

- Герцог, вас можно поздравить с победой? - голос дрогнул.

- Что, вы за время моего отсутствия сменили гнев на милость и даже готовы меня поздравить? - приподнял бровь герцог Гоэллон.

- Какое интересное предложение!... Вы всерьез думаете, что я клюну на подобную наживку?

- Вы, как я погляжу, в мое отсутствие увлеклись рыбалкой? - Герцог не смотрел на него, не смотрел вообще... - Достойное занятие, куда более достойное, чем путаться под ногами у тех, кто занят более важными делами.

- Рыба бывает хитрой и увертливой, но до вашей скользкости ей далеко.

- Кертор, вы помните, о чем я вас просил? - господин комендант сделал шаг вперед и встал между ними. - Будьте так любезны...

- Вот и славно, - кивнул коменданту герцог. - Господин Кертор отправится ловить рыбу, которая ему более по силам, нежели моя скользкая персона, а мы с вами продолжим нашу беседу.

- Друг мой, я вынужден просить вас оставить нас. Подождите меня в Белой приемной, - элегантно поклонился Флэлю Скоринг.

Понял ли Гоэллон?.. Яснее выразиться Кертор не мог - не тыкать же пальцем в коменданта с радостным воплем "вот ваша хитрая рыба!", но - понял ли? Не забыл ли за две с лишним девятины слова, брошенные им в полутемной комнате дома верховного судьи Форна? Может быть, не стоило бросаться ему навстречу, затевая странный и подозрительный разговор, а нужно было написать, отправить письмо со случайным уличным мальчишкой?

Не перемудрил ли Кертор со своей наивной конспирацией? Кто ему мешал написать письмо и передать его через третьи руки так, что никакой следящий не нашел бы концов? Есть мэтр Длинные Уши, немалая часть доходов которого идет как раз от анонимной передачи корреспонденции, и еще не было случая, чтобы он подвел, а письмо оказалось не в тех руках...

Молодому человеку было о чем написать, было о чем рассказать, и разговор этот потребовал бы не одного часа. Господин комендант Скоринг сделал его одним из своих доверенных лиц. За несколько седмиц в эту дружбу поверили все окружающие, и, как надеялся Кертор, поверил в нее и сам Скоринг. Он ни разу не дал понять, что сомневается в искренности расположения, которое выказывал ему Флэль. Напротив, он, кажется, считал своего "друга" наивным простачком, который по уши погряз в уважении, восторге и восхищении персоной господина коменданта.

Скоринг считал, что месть - вполне достойная наживка, а возможность ее осуществить - надежный крючок, и Флэль крепко заглотал его, глубоко, по самые потроха, и теперь уже не сорвется. Скорийский здоровяк сделал его своим поверенным. Не раз и не два Флэль передавал письма, которые нельзя было доверить посыльным, присутствовал при частных беседах господина коменданта со скорийскими владетелями, которых в последнюю пару девятин в Собре стало вдвое больше против обычного. Скоринг почти каждый вечер приглашал его на бокал вина и, можно сказать, откровенничал; будь Флэль настолько глуп, насколько считал его комендант, он поверил бы, что вальяжное злословие в адрес некоторых членов королевского совета - откровенность, то, что и впрямь на душе у скорийца.

Еще господин Скоринг был пламенным патриотом. Он много и красиво разглагольствовал об укладе жизни Собраны, сравнивал его с тамерским (не в пользу последнего) и огандским (с явным восхищением), с четкостью, выказывавшей ясный и развитый ум, выделял недостатки собранского политического устройства и бегло, но весьма завлекательно обрисовывал перспективы, которые имелись у страны при разумном и взвешенном, а