Осенний марафон - Александр Романов

А потом у Пашки опять был провал в воспоминаниях. После чего мы с ним уже сидели в моем номере в «Храбрых плотовщиках». И употребляли очередную бутылку. И я клятвенно заверял Морозова, что с его устройством у нас не будет никаких проблем… Гля! Зуб даю! Майорские погоны и генерал-майорская зарплата для начала — устраива… ик? Ты мене веришь? Веришь, нет?! Я тебе, ик, уваж-жаю!.. Аты?.. Мене?.. Ув-ув-важ-ж-жа… икш?!

Блин…

Ерш твою меть!..

В смысле — мою меть. Ерш…

Это ж три года строгого убийства деревянными пулями…

Ну это ж надо было так нажраться…

И ведь что самое паршивое — главного-то я так и не услышал. А именно: как же я перетащил людей с Земли сюда?! И вообще: есть ли еще та Земля в природе или нету уже?!

Вот так, видимо, и попадают в сумасшедший дом.

Представляете, каково мне было все это выслушивать?!

Тем более что не доверять Морозову у меня не было никаких причин.

Мне впервые после выхода из запоя захотелось напиться ПО-НАСТОЯЩЕМУ. До отключки. До полной потери памяти… Еще раз, ага…

— Ты чего? — удивился Пашка, глядя на меня. Или, по интонации судя, скорей испугался.

Надо было его как-то успокоить. Но я только рукой помахать сумел — до того мне было паршиво. Примерно как тому Достоевскому ребенку, на загорбок которого поставили весь мир и велели держать, никуда не отходить — а то разобьется. Обидно — аж слов нет.

Похоже, даже Элизабет прониклась.

Во всяком случае, среагировала она весьма правильно: протянула мне стакан с виски.

Вот только — блин, ну какие мелочи ловит в таких случаях сознание, а? — плеснула в него по американской мерке — на два пальца (или на три?).

Однако из ступора меня данное наблюдение вывело. Я схватил стакан, бутылку, набулькал доверху и заглотил содержимое одним махом.

Вроде помогло.

И тут, как по заказу, в коридоре послышались чьи-то тяжелые, но торопливые шаги, в дверь постучали, и на пороге появился очередной стражник в форме словинецевской гвардии.

Я, по какому-то выверту подсознания, решил, что это тот самый патрульный, что ищет меня с обеда с докладом, и уже раскрыл рот, чтобы поинтересоваться, где его черти все это время носили, но стражник меня опередил.

— Господин магистр! — возвестил он. — Я послан к вам сообщить, что мастер казначейский секретарь просит вас немедленно прибыть к нему для весьма важного разговора!

Куда? Чего? На ночь глядя? Какой такой разговор?

Увы, ни на один из этих вопросов посланец ответить не мог. Его послали — и все на том. А мне теперь голову ломать. Свою, между прочим, не чужую…

Елки-веники, да что там еще случилось?

Или это из-за тех двух — с рогами и копытами, земляникой в смысле? Так что мне было с ними делать? Отпустить? Ага: как Шварценеггер в «Коммандо» — «Я его отпустил…». В пропасть… Так, теряясь в догадках и так ни до чего и не додумавшись, я доплелся до подворья казначейского секретаря.

Там меня повели почему-то не в кабинет, куда дорога мне была уже знакома, а в какое-то другое место. Надеюсь, не в пыточную… А то я в нынешнем моем состоянии совершенно не склонен был воспринимать шуток…

Но, кажется, обошлось. Во всяком случае мы не спустились в подвал, а крытой галереей перешли из жилой части усадьбы в, так сказать, служебную — где собственно располагалось Казначейство. И где Словинец чах над златом в свое основное рабочее время. И что бы такое начало могло значить?

Возле какой-то двери мы остановились. Перед дверью стоял караул. Серьезно, однако… Начальник караула — здоровенный лоб с каменной мордой лица — хмуро воззрился на меня и спросил нелюбезно:

— Кто таков?

Совсем интересно…

— Это магистр Гар, за которым посылал мастер казначейский секретарь, — сообщил сопровождающий.

Громила оглядел меня с большим сомнением и сделал знак одному из стражников. Тот молча скрылся за дверью. Это что? Он про меня не слышал даже? Кто он сам-то таков?

Только после этого я сообразил глянуть на герб охраны. Герб был другой, чем у людей Словинеца. Мне не знакомый. В виде двух опускающихся сверху птичьих лап с растопыренными когтями. Хотя возникало смутное ощущение, что где-то он мне уже попадался. Но вот то, что не в Терете, — это однозначно…

Шо за на фиг?! Это что здесь в мое отсутствие сделалось-то? Власть, что ли, переменилась? Уже и на пару часов отойти нельзя?! И чего теперь? Убивать будут или как? Хотя для того, чтоб убить, сюда приглашать не требовалось. Явно поговорить хотят. Да и не похоже, в общем, на захват или переворот — и в городе, и на подворье все спокойно. Словинецевы слуги бегают как ни в чем не бывало. Так что другое тут что-то…

Посланный с докладом между тем возвратился и, молча кивнув главному, занял свое прежнее место у косяка. Да кто ж это такие? Откуда взялись? «Дружина взялась за нагайки…» И — интересно: меня как, обыскивать будут? Или где?

Но обыскивать не стали. Главный, видимо по жизни отличавшийся немногословием, просто посторонился и повел рукой:

— Проходите…

Вот так вот, да?..

И что? Это следовало расценивать как доверие? Или совсем даже наоборот — как пренебрежение?

Ну-ну…

Внутренне подобравшись и приготовившись ко всему (еще бы знать — что это за «все» такое…), я толкнул дверь и вошел.

Ну и что тут у нас?..

Оказалось, что ничего. В смысле — ничего особенного.

Это, судя по всему, была приемная зала или банкетная — большое в общем помещение. Ярко освещенная люминофорами — не моими, земного производства, а местными, магическими — несмотря на то, что солнце еще не село. Вдоль стен присутствовало четверо охранников все с теми же гербами в виде курьих ножек.

Людей Словинеца не наблюдалось. Сам же он — наличествовал. Вполне живой. В кресле. И здоровый, как всегда, вдвое против обычного человека. Вид у него был несколько насупленный — это, по моему опыту, означало, что хранитель городской кубышки настроен на внимание. Никаких других деталей, могущих вызвать тревожные ассоциации, не наблюдалось.

Кроме же самого почтенного моего нанимателя в помещении, не считая охраны, имелось еще трое. Один из них был Бусола — за спинкой кресла Словинеца. Два других — напрочь не знакомые мне личности. Но весьма колоритные. Один — лет на вид так шестидесяти — костистый бледный старик в одежде из черного бархата, отделанного скромными серебряными блестками. С золотой цепью на шее (кстати, на Словинеце была тоже напялена его собственная цепара — для соответствия, надо полагать), заканчивающейся какой-то золотой же блямбой посредине груди. Он, похоже, из незнакомцев был самым главным. Судя по тому, что только они с казначейским секретарем сидели.