Леди и Некромант - Екатерина Воронцова

Да уж…

Подобных странноватого вида вещиц у Ричарда было много.

Одни он на шею цеплял.

Другие — прятал в рукавах.

И браслеты отыскались. И заколки. И некое подобие запонок, правда, сделанных явно из подручных материалов. Наконец он отряхнулся и руку подал.

— Прошу, благородная лайра… а ты, Грен…

— С вами, конечно… — Грен, занятый будто бы созерцанием внутренностей лавки, поднялся. — Тихон, думаю, уже на месте…

Тихон и вправду стоял перед особняком, разглядывая его с печалью в очах. На плече его возлежало массивное нечто, похожее на связку железных труб, в которые безумный инженер воткнул полтора десятка шестеренок и огромный тускло светящийся шар.

— Здесь пахнет злом, — со вздохом произнес он, и я принюхалась.

Пахло… навозом, тухлою рыбой — на солнце она портилась моментально. Пирогами. Камнем и солнцем. Городом. А вот злом — нет, не чувствую…

В особняке нас встречали.

Любезно.

Правда, любезности этой хватило ровным счетом до гостиной, где я была представлена невысокому лысоватому мужчине и его супруге. О да… мой внешний облик оценили оба.

Так оценили…

— Лайра Оливия… вы невыразимо прекрасны…

Тарис лепетал какие-то благоглупости про ясные очи, кои сразили его наповал, белую кожу и прекрасную рожу… то есть он выразился иначе, естественно, в изысканно-возвышенном стиле. Каждое произнесенное им слово заставляло Милию поджимать узкие губы.

Белая, она делалась еще белее.

А на щеках вспыхивал болезненный румянец.

— Вы могли бы остаться! — выдохнул Тарис, и нож в руках супруги царапнул фарфоровое блюдо. Звук получился… предупреждающий.

— Увы, но…

— Помилуйте, где это видано, чтобы особа благородная путешествовала в компании…

Он вовремя вспомнил, что вся эта компания ныне восседала за одним столом. Тихон задумчиво рисовал соусом по фарфору. Вместо кисточки он использовал собственный мизинец, и поскольку никто в его сторону не смотрел, я сделала вывод, что местный этикет на альвинов не распространяется.

Или позволяет гостям рисование.

Грен разглядывал столовые приборы.

Ричард меланхолично что-то жевал, притом жевал он с первой минуты и, судя по количеству съеденного, желал немедля компенсировать все предыдущие голодные годы жизни…

— …безусловно, достойной, но мужской… — вывернулся Тарис.

Не будь он градоправителем.

— Но что станет с вашей репутацией?

Я потупилась, как подобает особе скромной, — а что платье? Увы, в столице ныне мода такая. А все мы покорны веяниям моды. И произнесла:

— Боги не осудят, а люди… пускай. Я не боюсь.

— Неужели? — Милия отложила нож.

И так аккуратно… бережно даже.

— Значит, вы, Оливия, людей не боитесь? Совсем?

Она, опровергая теорию Грена, была нехороша собой. И вот что удивительно, я сама не могла сказать, в чем именно нехороша. Высока.

Тонкокостна.

Черты лица правильные. Пожалуй, слишком правильные.

Рыжие волосы собраны в простой пучок, правда, перевитый жемчужной нитью. И прическа эта ей категорически не идет. Она подчеркивает резкость черт и некоторую излишнюю худобу. Милия выглядит почти изможденной.

— Почему же. — Мне вспомнился Макс. — Некоторых людей стоит бояться, но беда в том, что не всегда можно понять, каких именно…

— Да… вы верно заметили. — Ее улыбка была вымученной. — Не всегда можно… понять… а поняв — простить… извините меня.

Милия поднялась и прикрыла салфеткой фарфоровое блюдо.

Чистое.

К еде она не притронулась. К вину тоже…

— В последнее время я дурно себя чувствую…

— Может, стоит позвать врача?

— Кого? А… вы имеете в виду целителя. — Милия потерла пальцами виски. Она и вправду была очень бледна, до глубоких теней под глазами, до лиловых губ. — Боюсь, мне он не поможет… это мигрени… вас не мучают?

— Нет.

— Тогда вам повезло… Тарис, проследи, чтобы меня не беспокоили…

Она удалилась, а супруг остался на мое несчастье. И теперь, избавившись хоть и на время от второй половины, он совершенно распоясался.

Губы его то и дело касались моей ладони.

И запястья.

И дай волю, обслюнявил бы руку до локтя… а может, и выше… взгляд Тариса блуждал где-то в области декольте… комплименты становились все более двусмысленными.

— Пожалуй, — я поняла, что еще немного и не выдержу, — нам пора… уже поздно, и я устала…

— Конечно, дорогая. — Тарис с готовностью вскочил. — Я провожу тебя…

— Куда?

Что-то мне слабо верилось, что этот раззолоченный человечек и вправду поведет меня через весь город к пустырю, где тихо и мирно дожидался хозяев октоколесер.

— В твои покои, естественно, — и подмигнул так.

Проклятье!

Я оглянулась.

Ричард жевал.

Грен дремал или делал вид, что дремлет. А Тихон, изрисовав блюдо, принялся за скатерть. И, судя по мечтательно-сосредоточенному виду, в данный момент времени его интересовало лишь это альвинийское, чтоб его, народное творчество.

— Боюсь, я…

Помощи ждать было неоткуда.

— Мы ночуем здесь, — заметил Ричард, с трудом проглотив кусок мяса. — Хозяин был любезен. Предложил. Я согласился.

Только меня забыл предупредить.

— У нас большой дом… — Тарис опять подмигнул: мол, настолько большой, что нам, милая, никто не помешает…

…я очень надеялась, что в этом большом доме отыщется большой канделябр. Или еще что-нибудь, подходящее для беседы с излишне гостеприимным хозяином.

Тихон поднялся.

— Лайра Оливия. — Он подал руку, которую я приняла, не сдержав вздоха облегчения.

Лучше с ним.

А там закроюсь… переночую… а завтра перекинусь парой слов с хозяйкой дома. Сдается, если кто и способен окоротить излишне любвеобильного толстяка, который на меня разве что слюной не капает, то она. А если нет, то буду ночевать в машине.

Там место имеется.

И свой фарфор.

Остальное же как-нибудь…

А покои мне отвели роскошные. Темно-зеленые сдержанные тона. Тяжелые портьеры. Узкие и высокие окна. Крохотный балкончик, с которого открывался вид на город. Правда, смотреть, как оказалось, было не на что.

Темень.