Девять с половиной - Марина Рыбицкая

Медленно повернувшись за звук голоса, я сквозь темные очки рассматривала спешащего ко мне со всех ног бывшего любовника и размышляла, как же я дошла до жизни такой. Разница между мужчиной и особью, считающей себя таковым, особенно явно была видна в свете последних событий.

– Эля! – подбежал ко мне Дмитрий. – Как хорошо, что я тебя нашел!

Честное слово, я чуть очки от удивления не потеряла.

– А с чего бы ты меня искал? – фыркнула я, обретя дар речи. – Вроде бы как я тебе надоела. И перспективы нужны другие вместе с тачкой, опять же таки…

Он стоял передо мной, переминаясь с ноги на ногу. Высокий, видный и никчемный. Без стержня, без воли, без стремлений. Ничего в душе и за душой. Как же низко я пала…

– Я подумал: ты, наверное, скучаешь, – выпалил Дмитрий с видом героя-освободителя.

Точно! Освободителя от материальных оков. «Возьму все ваши деньги на себя и облегчу вам жизнь! По ней нужно идти налегке!» Это как раз про него.

– Зря подумал, – убила я его надежды на корню и отвернулась, собираясь уйти.

– Конечно! – обозлился он, хватая меня за плечо. – Нашла себе богатого папика, а меня побоку? А кто тебя три года содержал?!!

О как! То есть пока он мне рассказывал, как тяжело найти хорошую, высокооплачиваемую работу для такого незаменимого и квалифицированного охранника парковки, – он работал? Ну, если только языком. И челюстями. Когда подъедал наши скромные запасы продуктов.

– Ты?!! – остро засомневалась я в услышанном. – И что же ты теперь за свое содержание хочешь, благодетель?

– Вернись ко мне!!! – потребовал (не предложил, не попросил – потребовал!) Дмитрий, еще сильнее сжимая мое плечо. – Тебе же он наверняка хорошо башляет, так что проживем вместе.

– А если он со мной спит за это? – хмыкнула я, внутренне ежась от брезгливости. Оказывается, затяжная депрессия ощутимо сказывается на органах чувств. Чтобы не заметить такую мразь рядом столько времени, нужно быть абсолютно слепой и глухой. Ага. А также скорбной на голову.

– А я не жадный, – хохотнул подонок. – С твоим темпераментом тебя и на двоих хватит, и на троих. В самый раз будет! У меня тут знакомый появился, с большими бабками. Думаю, он ими с нами поделится.

– Сутенером решил заделаться? – полюбопытствовала я, осторожно высвобождая свое плечо. – Нашел способ сделать карьеру и купить тачку? Да уж, вполне достойное приложение твоих скудных способностей!

– Ах ты, сучка! – поднял он руку, замахиваясь для удара. – Чего выкобениваешься? На что еще способна?

Но поскольку моя депрессия испарилась, у меня зачесались руки и на полном серьезе стали посещать мысли о лишении человека достоинства, а мужчины – гендерного отличия. Не успела я обдумать все до конца и выработать план действий, как…

– Отпусти девушку, – послышался ледяной голос Максима Александровича.

Дмитрий отшатнулся от меня и трусливо закрутил головой.

Мой босс стоял от нас буквально в двух шагах, засунув руки в карманы любимой кожаной куртки, и играл желваками на щеках.

– А то что будет? – попробовал поломаться для виду храбрый «лыцарь» дивана и подушки. – Бить будете?

– Нет, – чуть качнул головой Максим. Спокойно и невозмутимо: – Просто убью.

– Это угроза?! – оскалился Дмитрий. – За нее и схлопотать можно. Полиции очень понравится. И Элька вон подтвердит.

– Я ничего не слышала, – сухо сказала ему я, методично выламывая чужие пальцы один за одним, под громкие стоны боли. Ласково и почти нежно: – Это тебе, гаденыш, маленький сувенир на память. «О длинном языке и короткой памяти» называется. Видит Всевышний, ты и десятой доли моего терпения не заслужил!

– Эля, – позвал меня Максим Александрович. – Оставь его. Ему все объяснят более подробно во-он те ребята из охраны. – И кивком показал на пару дюжих парней, выходящих из неприметной черной машины.

– Наслаждайся приятной мужской беседой, – пожелала я занимательного времяпрепровождения скрючившемуся Дмитрию и пошла к боссу.

Максим внимательно осмотрел мое лицо, потом приобнял за плечи и повел к машине:

– Поехали домой, Эля.

– Поехали, – не стала я спорить, чувствуя согревающее тепло единственного человека, который не относился ко мне наплевательски, словно к вещи.