Соня и ведьма - Даха Тараторина

— Я ничего не знаю! — выпалила я.

— А разве я о чём-то спрашивал?

Кирилл смотрел в пол. Неровная, лохматая и слишком длинная чёлка закрывала лоб и глаза. Он вообще старался не встречаться ни с кем взглядами. Но я могла поклясться, что в этот момент он приподнял бровь. Скептически, знамо дело. Как же ещё приподнимают брови?

— Ну мало ли… Вы как-то пугающе меня попросили задержаться, Мюллер. Как проштрафившуюся студентку после пар.

— А ты проштрафилась, Штирлиц?

— Судя по вашей реакции, да.

Во всём доме мы остались вдвоём. Я и мрачный, холодный, неразговорчивый шеф. Хотелось на скорости врезаться в стену и пробить её насквозь, оставив дыру в форме невысокой кудрявой девицы. А Кир, как ни в чём не бывало, восседал на диванчике у камина и не поднимал уроненной на ладони головы.

— Прекрати, — велел он. — Это звучит по-идиотстки.

Я подавила желание присесть на перилку и продолжила стоять, вытянувшись по струнке. Давайте уж по сценарию. Строгий преподаватель прикажет нерадивой ученице отдраить класс или написать внеочередной доклад. О том, какие версии развития вечера более распространены в сети, я старалась не думать.

— Что звучит по-идиотски?

Шеф устало откинулся назад, обнажив беззащитную шею с проступающими венами, опустил веки, словно пытаясь заснуть.

— Вы.

— Что вы?

— Твоё «вы» звучит по-идиотски. Кажется, я ненамного старше тебя. Прости, так и не собрался почитать личное дело.

Я тихонько выдохнула. Если пора переходить на ты, то и разнос отменяется.

— Нечего там читать. Неинтересно.

— Неужели? Считаешь, в тебе нет ничего особенного?

Он обернулся так резко, что я рефлекторно отскочила. Пристально посмотрел, точно пригвоздив к месту. Уверена, не разделяй нас тонюсенькие стёклышки моих очков, этот взгляд, как две острые ледышки, пронзил бы череп насквозь и показал окровавленные кончики с другой его стороны.

«Беги!» — переполошилась ведьма.

Её трясло так сильно, что моя собственная ладонь отбивала по бедру барабанную дробь. Кажется, побег — далеко не самая плохая идея. Особенно когда страшный мужчина встаёт и подходит вплотную, нарушая все мыслимые и немыслимые личные границы. Как мои, так и собственные.

— Н-н-ничегошеньки…

От моего едва уловимого шепотка его длинная неровная чёлка сбилась на сторону. Кир нетерпеливо пальцами зачесал её назад, чтобы ничто не мешало рассматривать моё лицо. Впервые — по-настоящему. Его взгляд скользил как лезвие ножа. Пока ещё осторожно, не причиняя боли. Но откуда я знала, что только пока? Что может сделать этот мужчина одним взглядом?

«Отвернись, отвернись», — молила напуганная женщина не то меня, не то охотника, подобравшегося слишком близко.

Всё-таки она боялась его. Куда сильнее, чем хотела, чтобы я поняла.

Рука с длинными тонкими пальцами музыканта коснулась моего локтя. Легко, невесомо. Но и сквозь толстовку с начёсом я прекрасно чувствовала лёд его кожи. А пальцы музыканта скользили вверх, к плечу. Осторожно, вопросительно.

Горло свело судорогой. Хотелось сглотнуть слюну, чтобы смочить его, но спазм не давал этого сделать.

«Он убьёт нас! Убьёт тебя! Спасайся!»

Я хотела! Ох, как я хотела! Если бы только могла пошевелиться, если бы паника не сковала хуже снежной корки.

Он наклонил голову, губы оказались моего виска и, касаясь ими кудряшек, Кир, наконец, спросил:

— Как долго ты лгала мне?

— Я не лгала…

Это стало роковой ошибкой. Невесомые прикосновения никогда не были нежными. Они были изучающими, намечающими удар. Длинных тонких пальцев музыканта как раз хватило для того, чтобы сжать моё горло: