Теория волшебных грёз - Ава Райд

«Нейриада», Аньюрин Сказитель, примерно 202 год до Н.

Не выпуская руки отца, Престон медленно повернулся, оглядывая уже знакомые детали зала. В нишах гордо высились статуи, лужи на полу льдисто сверкали, а за окном в сине-зелёной воде снова плавал мастер Госсе с закрытыми глазами и умиротворённым выражением лица. Он спал.

И ещё Престон, конечно, слышал колокола.

– Отец, что это за место? – спросил он тихо, не дыша.

– Не помнишь?

Отец наклонил голову. Глаза его лукаво поблёскивали – Престон уже очень давно не видел этого взгляда, украденного у отца за те проклятые недели, пока он умирал.

– Ты был ещё маленький, а уже знал.

Он использовал аргантийское слово «маленький», обозначающее не только размер. «Ты был ещё ребёнком, малышом, мальчиком». В груди Престона разлилось тепло.

– Кажется, теперь припоминаю, – ответил он. – Кажется, теперь… понимаю.

Он не стал произносить «верю».

Отец улыбнулся ему – ласково и мудро. В глазах не было ни следа пустоты.

– Хочешь осмотреть всё?

– Да, пожалуйста! – с охотой отозвался Престон.

Отец снова ласково улыбнулся ему и повёл по первому залу к проходу во второй. Сердце Престона билось быстро и неровно. Он подобрался так близко. Скоро он их увидит и поймёт, а затем…

Они подошли к постаменту статуи Эффи. Она была изваяна так искусно, так тщательно, скульптору удалось уловить каждую чёрточку лица: дерзко вздёрнутый нос, упрямо выдвинутый подбородок. Рассыпавшиеся по плечам волосы, пойманные в движении, будто водопад, схваченный внезапным наступлением зимы. Линии щёк, чёрточки ключиц, виднеющихся в вырезе лёгкого платьица без рукавов, больше похожего на ночную сорочку. Босые ноги.

Престон задержался у статуи, ища трещины. Ища любую угрозу её целостности. На мраморе не было ничего – ни плесени, ни пыли, никаких ракушек или мха, её не опутывали водоросли… Престон облегчённо вздохнул.

– Ты её любишь.

Он обернулся. Отец, склонив голову, любовался статуей.

– Да. – Престон сглотнул. – Больше всего на свете.

– Вижу, – мягко сказал отец.

– Но мне очень страшно, – прошептал Престон. – Каждый раз, когда она уходит, а иногда даже без причин, я ужасно боюсь, что потеряю её.

Он, конечно, никогда никому в этом не признавался, и уж тем более ни за что не сказал бы этого самой Эффи. Она решила бы, что она – обуза для него. Всё это казалось таким хрупким. Даже эта статуя из прочнейшего мрамора выглядела так, будто рассыплется на кусочки в любую секунду. Это место, которое, вероятно, подчинялось капризам Престона, всё равно не могло уберечь её. Само его воображение было парализовано страхом.

– Может быть, это и значит – любить, – произнёс отец.

У Престона так сдавило горло, что он не смог ответить. Он просто смотрел, не отрываясь, на отца – целого и невредимого, но лишь во дворце из его грёз. Когда Престон проснётся и всплывёт к поверхности, его снова не станет.

– Ну и как это вынести? – наконец спросил он.

Отец не ответил прямо. Вместо этого он попросил:

– Расскажи мне о ней.

– Она гений. – Голос надломился. – Может пробежать текст глазами и сразу запомнить. Она понимает такое, о чём я даже не задумывался. – Он не сдержал улыбку, вспомнив, как она наизусть процитировала ему Мирддина, дерзко сверкая зелёными глазами. – Она смелая. Сама она так не считает, но… – Престон умолк, вдруг задохнувшись от этой мучительной любви. Затем сдавленно продолжил: – Это трудно, любить так сильно. Так глубоко.

Отец ласково посмотрел на него, ожидая продолжения.

– Она такая… – Слова лились из Престона, будто рождались не в голове, а прямо в сердце. – Я и не знал, что способен на такие чувства, которые испытываю к ней, на такие желания, которые приходят ко мне… что способен поверить в такое, что… – Его взгляд упал на изумрудное пламя факелов, коптящих на стенах. – И это чувство, что внутри, / меня раздавит и спалит.

Последнюю фразу он произнёс по-аргантийски – это были строки из старого аргантийского стихотворения, которое называлось лэй. Этот лэй он учил в школе – отец, склонившийся над его столом, листал книгу, указывая на пропущенные детали.

Это воспоминание впилось в него осколком стекла. Отец больше никогда уже не поможет ему с домашним заданием.

А что, если… поможет? Здесь, в подводном дворце. Во сне.

– Сдаётся мне, тебе следует на ней жениться, – поддел отец.

– Может быть. – Престон оглянулся и посмотрел на отца, а точнее, в пространство между ними. В пропитанный солью воздух. – Вот бы познакомить вас с ней.

– Я уже немного познакомился, – ответил отец и протянул руку: – Идём?

Отец неспешно повёл его через порог второй залы, в каменную арку. Самостоятельно Престон сюда ещё не заходил. Звон колоколов нарастал, пока не задрожал под ногами, гулом отдаваясь в сером камне пола.

«Совсем близко».

Третий зал был больше двух предыдущих, он простирался во все стороны. Снова ниши, снова статуи в них, снова факелы с зелёным пламенем, но Престон всё равно рассматривал их. Он поднял взгляд к потолку. Он был сделан целиком из стекла, такого прозрачного, что казалось, будто ничто не удерживает воду, и она вот-вот прольётся вниз и утопит Престона.

Море волновалось. Промчался мимо косяк белобрюхих рыбок, на миг заслонив вид. А потом, когда они уплыли, Престон посмотрел через стекло и увидел в зыбкой зелёной воде внутренний зал Музея Спящих.

Он потрясённо попятился, пытаясь проморгаться.

– Как…

Это казалось невозможным, как и многое другое, но он всё видел своими глазами. Сквозь пол музея он смотрел на собственное тело. Он видел лежащего рядом мастера Госсе, а вокруг – страницы из дневника Ангарад. Много, много долгих и вязких секунд он смотрел на себя, спящего рядом с величайшими авторами Ллира, и чувствовал, как сердце стучит в груди громче звона колоколов.

«Колокола».

Престон повернулся и наконец взглянул на них. Они вырастали из стеклянного потолка и высились серой башней. Они не были ничем прикрыты, но немая вода не замедляла их ход, не заглушала звука. Они всё звенели и звенели, и при каждом ударе вокруг колыхалось море. Этот шум воспринимался не только ушами, но и глазами.

До сих пор их перезвон казался беспорядочным и нестройным. Теперь же Престон уловил ритм, мелодию. Она пела в самых его костях.

– Ты ведь тоже их слышишь? – с отчаянием спросил Престон у отца.

– Слышать колокола в их же дворце – одно дело, – ответил отец. – Расслышать их над поверхностью моря – другое.

Он ничего больше не пояснил, а Престон не нашёлся с ответом. Вместо этого