Мама для дракончика - Рина Вергина

Я молчала. Боялась, что их доброта закончится, если решат, что моя жизнь не стоит и мелкой монеты. Но всё же надеялась на жалость и человечность.

Староста выделил мне отдельную комнату, приказал дочери ухаживать за мной. Дни проходили, но память не возвращалась.

Я отдала своё платье. Попросила продать его, чтобы хоть как-то оплатить еду и крышу над головой.

Взамен мне дали одежду с чужого плеча. Грубый лен неприятно тёр кожу, сидел мешком, но я не жаловалась.

Я старалась быть полезной. Помогала хозяйке со стряпнёй и огородом. Получалось плохо, мои руки явно не привыкли к тяжелому труду. И с каждым днем моя нерасторопность раздражала хозяйку все больше.

Но все же доброта резко пошла на убыль, когда выяснилось, что я жду ребенка. Хозяйка обратила внимание, что меня часто тошнит по утрам и на отсутствие женских дней.

— Леди, — начала она, — мы не можем держать вас дальше. У вас скоро появится ребёнок. Для нас это обуза. Год неурожайный, а нам ещё дочь замуж выдавать. Денег и так не хватает…

— Поэтому вы хотите, чтобы я ушла, — закончила я.

— Здесь рядом есть монастырь. Я уверена, они приютят вас. И возможно, память там вернётся.

Монастырь оказался серым, каменным, с высокими стенами и узкими окнами. Я стояла у ворот с котомкой за плечами — в ней лежало несколько смен грубого белья и краюха хлеба, которую сунули на дорогу.

Я долго не решалась постучать. Неужели моя жизнь пройдёт здесь, за этими стенами?

К воротам подбежали двое детей. С интересом уставились на меня.

— Вы наша новая учительница?

— Учительница? — я удивилась. — Разве у вас здесь есть школа?

— Здесь есть приют, — важно ответила маленькая девочка. — Мы живём здесь. Наша учительница уехала, и теперь некому учить нас читать и писать.

— Тогда я попала туда, куда нужно, — я улыбнулась.

Дети схватили меня за руки и повели внутрь.

Настоятельница осмотрела меня с ног до головы. Молча выслушала сбивчивый рассказ.

— Так вы говорите, вас никто не ищет?

— Староста, у которого я жила, ездил в город. Пробовал расспрашивать. Но никто не знает об исчезнувшей молодой женщине. Думаю, я действительно была в том экипаже и мой дом далеко отсюда.

— По вам видно, что вы не простолюдинка, — настоятельница прищурилась. — Жизнь у нас трудная. Приходится много работать и рано вставать. Но нам и правда нужна учительница для детей. Вы же помните грамоту?

— Да, — уверила я. — Письмо и счёт помню хорошо.

— Как вас называть?

Я замялась. В селении меня называли «леди», но здесь это будет звучать странно. Настоятельница, заметив моё замешательство, протянула перо и лист.

— Напишите первое, что придёт в голову.

Я взяла перо. Рука дрогнула.

Пальцы привычно легли на бумагу, и перо заскользило, выводя буквы. Красиво. Аккуратно. С изящными завитками.

Жози.

Я уставилась на это имя. Что-то кольнуло внутри. А потом уверенно повторила:

— Меня зовут Жози.

Настоятельница улыбнулась.

— Добро пожаловать в наш дом, Жози. Пойдём, я покажу тебе комнату, где ты будешь жить.

Я поселилась в небольшой коморке над приютом. Моей соседкой была жизнерадостная хохотушка по имени Салли.

Монастырская жизнь оказалась трудной. Я вставала затемно, работала в огороде, стирала белье, ухаживала за детьми из приюта, учила их читать и писать. Руки огрубели, а пальцы покрылись царапинами и мозолями.

Шли месяцы.

Живот рос, и с каждым днём я всё острее чувствовала, как внутри шевелится новая жизнь.

А потом, холодной осенней ночью, начались схватки.

Я кричала, сжимая простыни. Салли держала меня за руку и уговаривала меня держаться.

А когда всё закончилось, повитуха подняла на руки крошечный комочек и улыбнулась:

— Девочка. Здоровая.

Мне положили ребёнка на грудь. И я замерла.

Головку покрывали светлые, почти серебряные кудри. А когда малышка открыла глаза, то посмотрела на меня невообразимо синими глазами. Такими, что дух захватывало.

5

3 года спустя

— Жози, ну пожалуйста, почитай нам ещё… — тянет малышка Иви.

Тоби, не отставая от сестры, делает умильное лицо и широко раскрывает глаза точно котёнок, выпрашивающий сметану.

— Хорошо. Но только одну страницу и спать, — говорю строго, хотя так и тянет улыбнуться.

Малыши дружно кивают головами.

Я переворачиваю страницу и продолжаю читать, позволяя голосу мягко течь, заполняя маленькую комнату. Когда я заканчиваю, в комнате уже почти тихо. Иви сопит, уткнувшись в подушку.

— Спокойной ночи, — шепчу я.

И, как всегда, подхожу к каждой кроватке. Где-то поправляю съехавшее одеяло, где-то убираю прядь волос с лица, кого-то легонько целую в щёку.

Монастырский приют небольшой — двенадцать ребятишек, и мне хочется всем уделить внимание. Каждому дать хоть немного тепла.

Забираю книгу и иду в небольшую библиотеку, чтобы положить на место. По дороге встречаю Салли.

— Мири уснула, — шепчет она. — Вот неугомонная растёт. Еле уложила.

Я тихо смеюсь.

— Вся в меня.

— Это уж точно.

В этот момент раздаётся далёкий звон колокола. Мы обе невольно прислушиваемся.

— Кого это на ночь глядя принесло… — хмурится Салли.

Я пожимаю плечами, бросая взгляд в окно. За стеклом накрапывает дождь, тёмные тучи сгущаются всё плотнее.

— Может, путник ищет приюта. В такую погоду неудивительно.

Салли кивает, но всё равно выглядит настороженной. Мы расходимся, и я, вернув книгу на место, направляюсь на кухню.

Горло после чтения пересохло, да и просто хочется тишины. Несколько минут только для себя.

За день я устаю от суеты. И мне не хватает таких вот спокойных моментов, когда можно просто подумать или помечтать.

Я сажусь на лавку у потухающего очага, обхватываю кружку с еще теплым чаем руками и смотрю на угли.

Кто я?

Иногда я представляю, что меня всё же ищут. Безутешные родители, которые оплакали свою дочь.

Или муж.

При мысли, что у меня есть муж, внутри всё трепещет.

Какой он? Любил ли меня? Или я сбежала от него? Может быть, он поднимал на меня руку? Или я была ему неверна?

Я представляю себе статного мужчину со светлыми волосами. Как у Мири. С синими глазами. Такими же, как у дочери.

Я любила его?

Кажется, да. Иначе почему сердце щемит, когда я думаю об этом?

А может, я боялась его. Может, поэтому бежала. Упала. Ударилась головой. И забыла.

Забыла нарочно. Потому что помнить было слишком больно.

Я не знаю. Я ничего не помню. И это хуже всего.