Патроны не кончаются никогда - Михаил Ахманов

Ставлю еврик против деревянного, что троих комиссар уже опознал, хоть были они безголовы. Своих кормильцев не забудешь! Но имелись еще двое у стойки и эта голая красотка из первичных. Ее голову подкатили к обрубку шеи, и медик, взглянув на зубки красавицы, повернулся ко мне и с уважением произнес:

– Первичная! Ловко вы ее успокоили, Дойч… Снести башку одним ударом! Давно я такого не видывал!

Щуплый инспектор – должно быть, Петренко, – обшарил мертвецов, а заодно кассу бармена и столик с жетонами. Главным вещдоком были валюта и рубли, а также снимки уцелевших челюстей – медик разжимал их особым ланцетом, фотограф давил на кнопку, и камера тихо жужжала, увековечивая мои труды. По-по в боевом снаряжении исчезли – должно быть, Фурсей убедился, что персонально ему ничего не грозит. Трое его сотрудников сунулись в коридор за занавеской и притащили мертвого парня – голого и плоского, как выжатый лимон, с отметинами от клыков на шее. Медэксперт его осмотрел, пожал равнодушно плечами и, поглядев на тело обезглавленной вампирши, заявил:

– Обычное дело: он ее трахал, а она сосала кровь. Эта первичная, а остальные пятеро – иницианты. Никаких претензий к Забойщику, комиссар.

– Могу собрать оружие, дон Фурсей? – осведомился я.

– Можешь, ловец божий. – Физиономия комиссара помрачнела. – Собирай барахло, бери своего недоумка и валите отсюда к ядрене фене.

– Сам туда вали, оборотень в погонах, – прошептал Влад, но очень-очень тихо. Что до меня, то пререкаться я не стал, вытер клинок, сунул в ножны и подобрал обрез. Ружье было чистым, как стеклышко, ни запаха дыма, ни нагара в стволе. Чудесная вещица!

Кажется, комиссар тоже так считал.

– Дай-ка сюда! Хочу взглянуть на твою игрушку.

Не люблю расставаться с «шеффилдом», но как откажешь любопытному по-по? Я подчинился.

– Осторожнее, сударь мой. Эта игрушка стоит вашего жалованья за десять лет.

Вообще-то обрез я получил в подарок, но Фурсею знать об этом не обязательно. Ни Фурсею, ни его шестеркам, ни даже Владу. Никому на свете! Мои отношения с Лавкой – мое личное дело. Впрочем, если и рассказать, кто поверит?

Фурсей направил ствол на стойку бара и попытался нажать на спуск. Ничего не получилось.

– Где предохранитель? – Он недоуменно прищурился.

– Нет предохранителя.

– Не заряжено? Какая-то хитрая блокировка?

– Заряжено, и никаких блокировок нет.

Выхватив у него ружье, я послал пулю в игральный автомат. Рявкнуло, будто гром прокатился, полетели клочья пластика, какие-то шестеренки и раскрашенная жесть. «Шеффилд» был разгневан – я отдал его в чужие руки! Ну ничего, отойдет, успокоится…

Я сунул обрез в кобуру под мышкой, посмотрел на рожи Фурсея и ошеломленных помощников и ухмыльнулся.

– Вот так-то, синьоры. Пуля «дум-дум». Когда нужно – разрывная, а в прочих случаях – бронебойная.

– Какого хрена, морочишь меня?! – взъярился Фурсей.

– Нет. Просто у нас, Забойщиков, есть свои маленькие секреты.

Повернувшись, я зашагал к выходу. Влад топал за мной, его камеры по-прежнему жужжали, так как было им что фиксировать. Запись годилась не только для телерепортажа или отчета властям, но и как свидетельство акции – если работодатель захочет с ним ознакомиться. И впереди нас ждал последний, заключительный аккорд.

Улица была полна народа – вероятно, все местные обитатели высыпали из домов. По-по из спецбригады оттеснили их с тротуара, но люди не рвались громить заведение, не швыряли в окна камни: здесь была не агрессивная молодежь, а отцы и матери семейств, бабушки и редкие дедки, дожившие до пенсии. Над толпой стоял гул:

– Кровопийцы проклятые!..

– Гады, чмо безбожное!..

– Вот и нашлась на них управа! Накрыли гадюшник!..

– Булыга-то, наш Сергей Петрович, расщедрился, Забойщика вызвал…

– Это больших денег стоит!..

– Еще бы! Забойщик – это вам не суки из по-по…

– Сволочи они! Все куплены, от постовых до генералов! Нашу кровь продают и дачи строют!..

– Нинку из пятой квартиры помните? Высосали ее…

– И мальца Андреевых, Лешкой звать…

– И Веруню… три годика малышке… Родители как убивались!..

– А наш Сергей Петрович молодец! Другие-то козлы из ЗАКСа пакет гречки дают да кулек сахара…

– Петрович, он народный радетель… Если голосовать, так только за него…

Влад, не сходя с крыльца, вскинул руки и выкрикнул:

– Правильно, братья и сестры, за него! Ну-ка хором: спасибо, Булыга!

Толпа взревела, как стадо жаждущих слонов, дорвавшихся до водопоя:

– Бу-лы-га! Бу-лы-га! Спа-си-бо! Бу-лы-га! Бу-лы-га!

Магнитофоны и камеры впитали народную любовь и благодарность, заполнив ею магнитные диски. Потом раздался щелчок – Влад отключил аппаратуру.

– Хорошие у нас люди, – с довольной улыбкой молвил он. – Сделаешь им на полушку, а радости на целый рубль.

– Ну, за полушку мы бы и пальцем не шевельнули, и за рубль тоже, – откликнулся я.

– Это гипербола. Фигура речи такая, – сказал Влад и полез в машину.

Я вытащил платок, вытер с лица остатки крови, уселся на место водителя, и мы поехали. Сквозь раздавшуюся толпу по улице Грузинский Вал, затем темными пустыми переулками – к Садовому кольцу, затем по Малой Бронной – в Третий Берендяевский проезд… Мой «жучок»-ишачок машинка невеликая, на двух пассажиров, зато с вместительным багажником и мощным мотором; при нужде на ладони развернется и сиганет под сто пятьдесят. Но сейчас я не спешил. Работа сделана, мысль о гонораре греет душу, мышцы расслабились, мерный рокот мотора навевает сон. Покой и умиротворение сердец, как любит говорить дьяк Степан… Было- было, правда, в этой благодати черное пятнышко – вспоминалась мне ведьма, мой шестой и нежданный клиент. Нет-нет да и мелькнет ее лицо на фоне сонных улиц, а как мелькнет, так и в груди защемит. Лоб высокий, глазки карие, губы алые, и верхняя – в крови… Порчу она на меня навести не успела, в этом я не сомневался. С чего бы ее вспоминать?.. Ни с чего, абсолютно ни с чего…

Выбросив ее из головы, я свернул в крохотный дворик и заглушил мотор.