Небо примет лучших - Ирина Сон

Тархан промолчал, но он умел молчать красноречиво, как никто другой.

А мужчина в чёрном уселся на освободившееся место, отодвинул жуань и вытащил из черного чехла большой незнакомый мне инструмент: гриф длиннее, чем у жуаня, шесть струн, изгиб в форме то ли тыквы, то ли пышной женской фигуры. И по таверне разлился звук – необыкновенно сочный, приятный, сразу завороживший быстрым незнакомым ритмом.

Публика замолчала. Головы повернулись к мужчине, и по толпе пробежал благоговейный шепоток:

– Чёрный Певец! Это Чёрный Певец! Здесь! Кто бы мог подумать!

Чёрный Певец открыл рот – и я пропал. Это была не опера, это даже на простонародные песни не походило! Это было… нечто новое и удивительное – во всём, начиная музыкой и заканчивая поэзией.

– Коридор тёмен и мрачен. Я, поступью вора словно захвачен, крадусь, тая дыхание, чтобы не спугнуть то спящее давним сном, что хранить те покои должно, которые я силюсь увидеть тайком…

Чёрный певец самозабвенно пел о заколдованной девушке, а я внимал с отвисшей челюстью. И не только я! В таверне стояла такая тишина, что, казалось, можно было услышать гул огня в очаге. Чёрный Певец пел и пел. Песни сменяли одна другую: грустные и весёлые, возвышенные и вовсе без слов, но неизменно поразительные и глубокие. Он пел до хрипоты, а когда закончил, встал, поклонился и протянул пустую глиняную чашу, взятую со стола. Я даже моргнуть не успел, как та наполнилась монетами. Певец ещё раз поклонился:

– Благодарю за щедрость, – и с этими монетами подошёл к хозяину, который застыл в дверях пухлым сусликом. – Комнату и обед.

– Обед в комнату, уважаемый? – спросил хозяин и, получив кивок, засеменил впереди Певца с такой сияющей улыбкой, словно к нему спустился небожитель. – Пройдёмте, уважаемый, я покажу вам вашу комнату. Будьте уверены, вас никто не побеспокоит!

Музыкант царственно кивнул и, поправив капюшон на голове, удалился. А я остался в зале, раздавленный и ошеломлённый величием чужого таланта.

Нет, это была не зависть. Просто грусть. Я никогда бы так не смог. Музыка всегда была для меня лишь отдушиной и способом уйти от жестокости дворцовой жизни, как, впрочем, и книги. Да, я сочинял, но очень и очень редко и воспеваемого учителями упоения творца никогда не испытывал…

– Каллиграфия.

Я очнулся, отвернулся от лестницы, на которой только что исчез Чёрный Певец. Заторможенный разум не сразу осознал, что за слово произнёс Тархан.

– Что?

– Каллиграфия, – всё с тем же неизменным спокойствием повторил палач.

Я моргнул и преисполнился недоверия.

– Хочешь сказать, я могу заработать чистописанием?

Тархан, не переставая жевать, ткнул пальцем в окно.

– Вывески. Надписи. Письма. Талисманы, – он подумал и поправил себя. – Нет. Талисманы – это жрецы.

– А как?..

– Завтра, – отрезал Тархан и допил суп. – Ешь. Стынет.

Я взялся за палочки.

Кислый неприятный запах таверны растворился и отступил, стоило только еде очутиться у меня во рту. Густой пряный аромат, богатый вкус бульона, нежная, тающая во рту рыба… Это было божественно!

Я изо всех сил старался не спешить и насладиться каждым кусочком, но проиграл сам себе. Еда наполнила желудок приятной тяжестью. Стало тепло, и я, полночи пробегавший по дороге, почувствовал, как слипаются веки. Тархан встал и потянул меня за локоть.

– Пойдём.

Кое-как переставляя ноги, я поплёлся за ним. Путь от стола до постели показался бесконечным: ступеньки, коридор, направо, налево, люди, двери… Увидев вожделенную подушку, я рухнул на неё, не раздеваясь, и зарылся носом в чуть скрипящую грубоватую ткань. От неё едва уловимо пахло сеном.

Над головой раздался тяжёлый вздох, ловкие руки принялись расшнуровывать обувь. В мою сонную голову вдруг стукнуло, что Тархан наверняка не ждал, что я упаду на кровать так бесцеремонно, не обратив на него внимания. А подумать о нём стоило. Он не стал докладывать обо мне императору, лечил, кормил, помог добраться до города и не оставил одного. И называл драгоценностью… Смотрел с такой тревогой…

Хорошее отношение следовало ценить и поддерживать, каковы бы ни были его причины, говорил разум.

Только вот отвращение было сильнее.

– Тархан, я понимаю, ты, наверное, хочешь… – я на мгновение замолчал, с неприязнью услышав свой перепуганный голос. – Но прошу, не сейчас. Я… Я ещё плохо себя чувствую и… Подожди, ладно?

Подзатыльник оказался настолько внезапным и сильным, что я рухнул носом в подушку, а все мысли вылетели прочь.

– Дурак! – выпалил Тархан. – Ничего я не хочу и не хотел никогда!

Стыд ошпарил меня, словно кипяток. Кожа зачесалась. Я вдруг почувствовал, что весь покрыт пылью, что повязки пропахли потом, что запачкан весь с ног до головы и даже изнутри… Как же мне в тот миг захотелось выскочить из комнаты! Выскочить и без оглядки, не разбирая дороги, бежать во весь дух от палача на край света!

– Тогда зачем? – пробубнил я в подушку. – Тархан, прошу, ответь мне. Я… Я ведь боюсь тебя.

Голос невольно затих, и слова разбежались в разные стороны.

– Не пойми неправильно, это не из-за того, что ты был палачом. Мой страх идёт от непонимания. Ты же так и не объяснил, с чего вдруг пошёл… какое тебе дело до меня. Просто я…

Моё беспомощное блеяние в подушку прервал тяжёлый вздох.

– Я же тебе объяснил. Ты один. Без денег, защиты и знаний о мире. В будущем тебе потребуется свидетель, а сейчас нужна помощь. Один ты пропадёшь.

– Один я пропаду… – повторил я, пробуя слова на вкус.

Тархан всмотрелся в меня так, словно попытался пробурить дыру.

– Задевает?

– Нет, – честно ответил я и ещё раз уточнил: – И всё?

– Да.

– Так не бывает! – непроизвольно вырвалось у меня.

Весь мой десятилетний опыт твердил, что одна жалость не может подвигнуть на благородный поступок. Люди всегда и во всём искали свою выгоду. Жалость могла лишь смягчить их, придать поступкам флёр благородства, что, в свою очередь, становилось поводом для гордости.

«Я велю раскрыть кандалы. Они царапают твою нежную кожу, а ты и так в темнице. Отблагодаришь меня?»

«Вот масло, которое ты просил. Попроси хорошенько – и я его отдам».

«Не тревожьте господина Гармонии – сегодня он отдал всего себя ради моего лечения. Прекрасный наложник, госпожа, будьте с ним помягче, я позову его ещё не раз…»

– Так не бывает, – повторил я, вырвавшись из воспоминаний.

И вздрогнул, когда на голову опустилась обманчиво мягкая ладонь. Она провела по макушке, спустилась к