Эления - Дэвид Эддингс

— Видно, никто не позаботился сообщить об этом Ортзелу, — усмехнулся Улэф. — А он ярый законник, и не стоит расстраивать его впредь, сообщая о такого рода проделках.

Монах-законовед, с лицом белым как мел от волнения поднялся и прокашлялся. Его голос, от природы скрипучий, то и дело давал петуха от испуга.

— Патриарх Кадаха совершенно верно передал букву закона! — объявил он. — Вопрос о гибели веры и церкви должен быть — разрешен немедленным тайным голосованием.

— Тайным? — вскричал Макова.

— Так говорится в законе, ваша светлость. Решение принимается простым большинством.

— Но…

— Я должен напомнить патриарху Кумбийскому, что дальнейшие прения неуместны, — резко проговорил Ортзел. — Я требую голосования, — он огляделся вокруг. — Ты! — он указал пальцем на священника, сидевшего неподалеку от Энниаса, — принеси все, что необходимо для проведения тайного голосования. Насколько я помню, все это покоится справа от трона Архипрелата.

Растерявшийся священник испуганно уставился на Энниаса.

— Пошевеливайся! — взревел Ортзел.

Священник вскочил и опрометью бросился к задрапированному черным трону.

— Кто-нибудь должен объяснить мне все это, — потребовал сбитый с толку Телэн.

— Позже, Телэн, — мягко сказала Сефрения. На ней было тяжелое черное одеяние, издали похожее на монашеское, полностью скрывавшее и ее принадлежность к стирикам, и пол. Она сидела посреди рыцарей Храма, загораживающих ее от ненужных взглядов своими массивными доспехами как стеной. — Давай-ка лучше понаблюдаем за этим изысканным представлением.

— Сефрения, — покачал головой Спархок.

— Прости, — тихонько засмеялась она, — я вовсе не собиралась насмехаться над вашей церковью, но все эти запутанные церемонии…

Все необходимое для голосования представляло из себя вместительный покрытый пылью ящик безо всяких прикрас и два кожаных мешка, опечатанных вверху тяжелыми свинцовыми печатями.

— Патриарх Кумбийский! — торжественно произнес Ортзел, — ты председательствуешь сейчас. В твою обязанность входит снять эти печати и проследить за тем, чтобы были розданы марки.

Макова бросил на монаха-законника быстрый взгляд. Тот кивнул.

Кумбийский патриарх принял из рук священника мешки, сорвал печати и вынул из каждого по плоскому кружку размером с монету — один белый, другой, соответственно, черный.

— При помощи этого мы будем голосовать, — объявил он, поднимая над головой руку с зажатыми между пальцев марками. — Традиционно черная марка означает — «нет», а белая — «да». Раздайте марки патриархам, — приказал Макова паре молодых служек. — Каждый член Курии должен получить одну белую и одну черную, — он прокашлялся. — Да придаст вам Всевышний мудрости, братья мои! Голосуйте так, как повелит вам ваша совесть, — краска постепенно возвращалась на побледневшее лицо Маковы.

— Наверное, он прикидывает в уме, кто как проголосует, — предположил Келтэн. — У него пятьдесят девять, а у нас — по его мнению — должно быть лишь сорок семь. Но он ничего не знает о тех патриархах, которых мы спрятали в комнате здесь неподалеку. Воображаю, каким это будет для него сюрпризом, хотя перевес все равно остается на его стороне.

— Ты забыл о тех, кто еще не определил до конца своих склонностей, Келтэн, — напомнил ему Бевьер.

— Так они наверняка воздержатся. Они все еще надеются сорвать где-нибудь куш, и вряд ли сейчас решат, к какой стороне примкнуть.

— В этом голосовании, по закону, нельзя воздерживаться.

— И откуда ты знаешь так много о церковных законах, Бевьер?

— Я же говорил уже, что изучал военную историю.

— А причем тут история-то, тем более военная?

— Во время земохского вторжения церковь признала ситуацию угрожающей гибелью церкви и веры. Я читал об этом.

— А-а-а… понятно.

Пока служки раздавали марки, Долмант поднялся со скамьи и отправился к дверям. Он что-то кратко сказал архипрелатским стражникам, стоящим у входа снаружи, и возвратился на место. К моменту, когда служки добрались уже до четвертого яруса патриарших скамей, в зале появились пятеро прятавшихся до этого времени патриархов и, нервно озираясь, прошли к местам членов Курии.

— Как все это понимать, братья мои? — с вытаращенными глазами выдохнул Макова.

— Патриарх Кумбийский, кажется, действительно не в себе, — повторил свою недавнюю фразу Ортзел. Ему, видимо, доставляло удовольствие повторять это Макове. — Братья мои, — обратился он к вошедшим, — в настоящее время мы собрались голосовать…

— Это входит в мои обязанности, объяснить все нашим братьям! — запротестовал Макова.

— Ты ошибаешься, Макова, — резко возразил Ортзел. — Я поставил вопрос на куриальное голосование, значит я должен объяснить его содержание, — он быстро изложил суть дела, всячески подчеркивая важность ситуации, чего, конечно, никогда не сделал бы Макова.

Макова, казалось, все же сумел справиться с собой, и снова взял себя в руки.

— Похоже он опять принялся за подсчеты, — прошептал Келтэн. — У него по-прежнему больше голосов. Все теперь будет зависеть от того, что скажут нейтральные.

Черный ящик поставили на стол перед кафедрой председателя, и патриархи по очереди подходили к нему и опускали в прорезь одну из марок. Некоторые делали это открыто, другие предпочитали таиться.

— Я сам позабочусь о подсчете голосов, — объявил Макова, когда процедура была закончена.

— Нет, — спокойно отозвался Ортзел, — по крайней мере не один. Я предложил этот вопрос, и я буду помогать тебе.

— Ортзел нравится мне все больше и больше, — прошептал Тиниен, наклоняясь к Улэфу.

— Да, пожалуй, — согласился тот. — Видно, мы недооценили его.

Лицо Маковы становилось все более серым, когда он и Ортзел начали подсчет голосов. Когда последние марки покинули ящик, все в Палате затаили дыхание, воцарилась напряженная, звенящая тишина.

— Объяви результаты, Макова, — сказал Ортзел.

Макова бросил быстрый умоляющий взгляд на Энниаса.

— Шестьдесят четыре «да» и пятьдесят шесть «нет», — еле слышно пробормотал он.