Проклятие Эгиды - Сона Исаева

— Я пришла сюда за сестрой, — тихо начала я, — вообще без понятия, где именно ее искать, я лишь знала, что она в беде. И была права…

Я рассказала Пьетро все: о первой встрече с Гончим, о том, как наткнулась на избушку с сумасшедшей старушкой в лесу, как стала кошкой. Как потом выяснила, что только я могу перевести древний текст, насколько вообще всем известный перевод ложен. О том, что моя судьба здесь — смерть. Как и судьба моей сестры. И о том, насколько это все неправильно.

Как Гончий поставил на мне метку, как мы с ним заключили договор, как я хотела найти сестру…

— Они же тебя убьют, — тихо проговорила Пьетро.

— Я знаю, — также тихо ответила ей, — я даже перестала этого бояться. Просто… Если не найду Зарину, тогда все так глупо будет. Бессмысленно.

— Вы с сестрой близки?

— Наверное, — почти неслышно ответила я.

В памяти всплыл момент, когда мы собирались на новогодний утренник. Мама тогда принесла белоснежную ткань невероятной красоты, хоть в доме даже картошка была под счет: три нам на пюре, одна на суп, и несколько листьев капусты на салат.

Круги под глазами у мамы были чернее ночи, она работала на трех низкоквалифицированных работах, но эта ее черта — оболочка важнее наполнения — сыграла свою роль. Ткань на платье у нас была, а вот есть дома было нечего.

Зарина тогда прыгала перед зеркалом, представляя, какое платье она себе сошьет, а маленькая я угрюмо счищала максимально тонкую кожуру с клубней картофеля.

— Не волнуйся, мелкая, — заливисто засмеялась она, — мы будем принцессами! Нас все запомнят!

Но нас не запомнили. Мы просто не пошли. Я — потому что заболела, а Зарина — якобы из-за того, что платье не успели сшить.

Вот только потом она вернулась домой с трехлитровой банкой березового сока и ящичком овсяного печенья:

— Только маме не говори, — в притворном ужасе прошептала она, — ее удар хватит, если узнает, на что я променяла платье. Это же твое любимое?

Естественно, дело не в дурацком платье, а в том, какая она. Пусть ветреная, пусть поверхностная, но любовь и семья для нее всегда были на первом месте. У Зарины по-настоящему белое сердце. Она не заслужила быть частью проклятия не своего мира, и уж тем более — быть его жертвой.

— Да, мы близки. Пьетро, откуда взялись эти травы?

— Старая леди Колин, — она невесело усмехнулась, — прислала письмо, где расписывала, как ухаживать за кошкой. Мол, если будет хорошо, дать ей эту смесь, если плохо — эту.

Я рассмеялась.

— Чего смешного? — Обернулась Пьетро.

— Это она превратила меня в кошку, — продолжала хохотать я, — она просто издевается надо мной.

— Или нет? — Задумчиво протянула Пьетро.

— О чем ты?

— Сама подумай, ты же только что рассказывала, какой беспомощной ощущала себя в облике кошки, насколько унизительно быть подчинённой Гончего, и тебя-человека хотят убить.

— И?..

— Полин, приди в себя, — с горящими глазами Пьетро присела перед бадьей, — ты же теперь знаешь, как становиться кошкой и возвращаться обратно в человека! Сегодня отлежишься в ванной, а к утру вернешься к переводам, и хозяин меня не убьет. Это же идеально! — Всплеснула она руками, — сейчас чего-нибудь хочешь?

— Да, — произнесла я задумчиво, — выпить.

Глава 19

К бесконечному списку моих вопросов добавился еще один: что нужно безумной старушке из леса, которая оказалась матерью Федора Константиновича? И безумна ли она вообще?

На утро после нашего с Гончим визита к лорду Колину у Пьетро на пороге появилась коробка с отварами, которые старая леди Колин рекомендовала давать кошкам. Ее имя было на хорошем счету, поэтому Пьетро и в голову не пришло, что с этими отварами может быть что-то не так. А то, что они из черной кошки сделают черноволосую девушку, вообще, мягко говоря, не укладывалось у нее в голове. Но что есть, то есть.

А я радовалась ванне, тому, что могу почувствовать всю вонь этого мира, что вижу его по-прежнему ярким, как раньше, что я все еще не забыла, как быть человеком.

Но все хорошее заканчивается.

После бессонной из-за расспросов Пьетро ночи и дешевой выпивки я, зевающая с похмелья и вновь позабывшая, как пользоваться хвостом, возвращалась в облике кошки обратно в поместье.

Пьетро вернулась на пару часов раньше и принесла один из флаконов, который был во втором отсеке посылки престарелой леди Колин.

Если подумать логически, то прошло всего несколько часов с тех пор, как я была здесь. Но эмоционально — ушла эпоха. Я была человеком! Я мылась в ванне!

Возвращаться сюда было странно, будто после вечности. Но каким же было удивлением увидеть, что все поместье уничтожено!

Красивые ковры изодраны в клочья, от мебели осталась лишь труха, многие картины уже было не восстановить.

Я застыла в исступлении, не в силах двинуться дальше. А что если Гончий мертв? С ним-то ладно, но Фаркас… А если Фаркаса убили те, кто это сделал?

В страхе наткнуться на его бездыханное тело медленными шажочками я продвигалась вглубь разрушенного поместья, принюхиваясь ко всему на каждом шагу.

В доме было тихо, неестественно тихо.

Пьетро рассказывала, что где-то за месяца два до моего появления в особняке Гончего было полно народу. Нет, он всегда был немного нелюдим, но, тем не менее, очень любил комфорт и чистоту на таком уровне, который могло обеспечить только множество слуг. Но потом коварные интриги и предательства короны добрались и до него, пришлось от многих избавиться. И тон, с которым Пьетро произнесла то слово, не предвещал ничего хорошего.

А когда приезжала сестра Гончего с детьми, тогда все и вся вокруг расцветали.

— У Гончего есть сестра? — Вырвалось у меня некультурно еще в таверне.

— Конечно, — Пьетро щедро подлила крепкого алкоголя, — у многих есть братья и сестры, а ты как думала?

Честно говоря, мне казалось, что Гончий скорее отпочковался от Дьявола, чем был рожден от акта любви. Но здесь в Дьявола и не верили, так что…

Из глубины дома послышались чьи-то шаги. Естественно, по всем канонам жанра я пошла непосредственно на них. Даже прибавила шагу, хотя в этом не было смысла, кто-то шел прямо на меня.

— Ну и где тебя носило всю ночь? — Гончий прислонился