След на воде - Марианна Алферова

– Послушайте, Леночка, – донесся до нее будто издалека мягкий, чуть сипловатый голос Ивана Кирилловича. – Сейчас я подумаю про себя какую-нибудь мысль, а вы возьмете меня за руку и попытаетесь отгадать. Хорошо?

Лена кивнула, хотя сомневалась, что этот трюк ей удастся еще раз. Но тут же отчетливо услышала: “У истории нет истины, а есть только версии…” И она повторила сказанное вслух.

– Отлично. – Иван Кириллович одобрительно кивнул. – А прежде с вами случалось подобное?

Лена отрицательно мотнула головой.

– Отлично, – повторил он вновь. – Пройдемте со мною на кухню.

– Я не голодна, – сообщила Ленка, решив, что ее собираются угостить ужином.

– О нет, не затем! – Иван Кириллович рассмеялся.

На кухне царил такой же разор, как и в прихожей, – повсюду, даже на полу, высились горы немытой посуды, на столе, недопитая, стояла бутылка водки и засохшие бутерброды горбились на тарелке. Иван Кириллович извлек из шкафа бутылку с водой и налил ее в чистую – похоже, единственную чистую – тарелку. Вода была столь прозрачна, что казалась голубоватой. Он взял Лену за руку, осторожно опустил ладонь на зеркало воды и накрыл сверху собственной ладонью. Когда их руки поднялись, на поверхности возникла картинка: какое-то озеро, вековые ели и белая церквушка посередине.

– Что это? – спросила Ленка, и изображение тут же пропало.

– Помните о том, что вы видели, – шепнул Иван Кириллович, – а теперь идите, Леша вас ждет. Я загляну потом на минутку.

В Лешкиной комнате от прежней обстановки не осталось и следа. Повсюду валялись выброшенные из шкафов вещи. С книжных полок была снята часть книг, отчего стеллаж напоминал человека с выбитыми зубами. Сумки и картонные коробки, перевязанные веревками, грудой свалены в углу. Ковер и магнитофон исчезли. Стен стоял у окна и курил.

“Неужели ему позволяют курить дома?” – удивилась Лена.

Вообще вид у него был расхлестанный, рубаха с оторванными пуговицами связана узлом, а вместо майки на груди была какая-то странная полотняная повязка, охватывающая весь торс. Потом, уже много времени спустя, Ленка узнала, что такие повязки иногда накладывают при переломе ребер.

– Кирша сказал, что ты уезжаешь.

Алексей посмотрел на нее вопросительно, будто спрашивал: ну и что? Тебе-то какое дело?

– Ты на меня злишься? – спросила она. Он молча покачал головой.

– Но почему же тогда уезжаешь?

Любой другой ляпнул бы зло: “Не из-за тебя же, дурехи…” Но Алексей сказал:

– Отец считает, что так будет лучше. И Иван Кириллович тоже.

Странно, что он ссылался на чье-то мнение вполне уважительно.

– А как же твоя мама? Она не против?

Он ответил не сразу. Глубоко затянулся, потом откинул голову назад и выпустил вверх струю дыма. Со странной усмешкой смотрел, как синее кольцо, извиваясь, растекается бесформенным облачком под потолком.

– Мы с нею поссорились.

– Что сделали?… – не поняла Лена.

– Поссорились. Моя выходка испортила ей карьеру. Ей объявили выговор по партийной линии, ее лабораторию в институте ликвидировали. Она теперь без работы. Уехала к сестре, пытается устроиться. И занимается срочным обменом квартиры. – Он говорил о матери “она”, будто в одночасье самый близкий человек сделался ему абсолютно чужим.

– Значит… Ее здесь нет? Алексей усмехнулся.

– А ты понятливая, Никоноша. – Он швырнул окурок в пепельницу. – Я-то думал, что на свете есть хотя бы один человек, на которого можно безоговорочно положиться. А оказалось, что нет. Она сама говорила: хочу, чтобы мой сын был сильным и смелым, способным на неординарный поступок. Почему же, когда все открылось, она орала как резаная и обзывала меня кретином и подонком? И это прямо там, у них! Онитак забавлялись, когда она отвесила мне пощечину. – В его голосе послышалась такая боль, что Ленка невольно передернулась.

– Но ты в самом деле… ей все испортил. Ты же понимаешь?

Он по своему обыкновению откинул голову назад.

– Это ты ничего не понимаешь. Я должен был это сделать. Должен! Но… – Он задохнулся. – Она всегда придерживалась тех же взглядов, что и я. Когда-нибудь режим рухнет, и вопрос только в том – когда и как. Но при этом считала, что лучше сидеть и молчать в тряпочку. Или шептаться на кухне. Но нельзя же всю жизнь раздваиваться! Мне надоело лгать, надоело говорить не то, что я думаю. Все мерзко! Все!

– Она переживала, что ты сломал свою жизнь.

– Нет!… – Он погрозил кому-то пальцем. – Она орала только про себя, а про меня – ни единым словом! А я-то думал… – Он осекся, спохватившись, что слишком выдал себя.

Это был удар по его гордости: он-то считал, что для матери он свет в окошке, а вышло… черт знает, что вышло.

– А твой отец? – спросила Лена с опаской, боясь наступить на еще одну больную мозоль.

– Я его почти не знаю. Хотя сейчас он мне очень и очень помог.

– Он тебя одобряет? Стен ответил не сразу.

– Он меня понимает. В жизни каждого есть такая черта, за которую ты не имеешь права переступать. У древних была такая поговорка: “Здесь вода останавливается”. Все. Предел. Видимо, я к такой черте подошел.

Лене вдруг расхотелось спорить о высших материях. Если сказать честно, эти самые материи ее мало занимали, интересовал ее только Лешка. И их отношения.

– Ты мне будешь писать?

Стен пожал плечами, и его жест мог означать все что угодно: “не знаю”, “может быть”, “конечно”.

Потом выяснилось, что пожатие плеч означало недоуменное “зачем?”.

Она подошла и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку и отступила, надеясь на продолжение… Но продолжения не последовало.

– Это ничего не изменит, – сказал он очень тихо, без тени издевки в голосе, и от этого его слова звучали еще обиднее, еще больнее.

Лена, как ошпаренная, бросилась вон из комнаты.

В прихожей ее поджидал Иван Кириллович. В руках “старика” – а в мыслях Ленка именовала этого человека именно так – была точно такая же плетенка, как и у него на шее. Цветные волосяные косицы оплетали причудливым узором серебряную нить. В этот раз ожерелье показалось Ленке необыкновенно красивым.

– А нитка живая? – спросила Ленка у “старика” почему-то шепотом.

– Можно сказать, что да. Наверное, то, что я совершаю, – безумие. Но все же… Вы позволите? – спросил он так же очень тихо.

Ленка кивнула – сейчас она была готова на любое безумство. Она замерла, вытянула шею и Иван Кириллович замкнул на ее шее ожерелье. Тогда она еще не ведала, какой властью наделил ее этот странный человек. А если бы ведала, то все равно уже отказаться не могла. Если ожерелье создано, от него не отказываются.