Мир в подарок - Оксана Демченко

Я еще допивала бальзам Риана, когда они, возбужденные и бодрые, возникли в дверях. И разом погасли, глядя на хозяйку. Надо же, у Наири такие забавные волосы, светло-пепельные, а сам он весь устало-выцветший. Ему бы загореть, обветрить да откормиться. Тогда подобреет и станет очень симпатичным, наверное. И где он добыл эту ветхую рубаху? Глиша дала вместе с тряпками, не иначе.

– Спасибо, Митэ, – я чуть приподняла плошку. Глянула на арага: – Ты теперь будешь вести себя идеально целых две недели, да? Я рассчитываю на это. Но, обойдемся без иллюзий, едва ли дольше.

Он несколько смущенно пожал плечами: мол, вылечила – спасибо, а бежать обязательно постараюсь. Иной реакции я бы очень удивилась. Он, в свою очередь, спокойно, деловито, не без скрытой иронии сообщил, что за завтрак придется доплатить.

Светлоглазый хам! Я в очередной раз удивилась про себя: как он выживал все четырнадцать лет с таким-то характером? Потом усмехнулась, глянув на чуть сгорбленные плечи. Трудно. Ему ведь тридцать два, судя по вчерашнему рассказу, а с первого взгляда я дала все пятьдесят. После двух уток, целого набора трав и настоек в сочетании со сном я согласна была убавить лет пять-семь. Все равно выходит год за два, и это учитывая его железное здоровье.

Митэ получила необходимую сумму и убежала рассчитываться за завтрак. Наири, едва дождавшись пока закрылась дверь, метнулся ко мне и… упал в ноги. Как идеальный раб, лбом на хозяйские стопы. Умеет он удивлять людей, не то слово! Я сперва прямо окаменела, потом резко дернула его за руку вверх.

– Слушай, давай договоримся, – выдохнул он торопливо, еле слышно, косясь на дверь, – я буду тебе псом верным до конца дней, без обмана, только купи мать Митэ. За нее совсем недорого попросят. Она теперь бесполезная, надолго тебя не обеспокоит. Но мы… я отработаю.

– Она здесь?

– В городе. Карис нищие купили, побираться. Только для этого тоже здоровье требуется. Забьют ее, денег-то не приносит.

Я толкнула его к стулу. Ну вот, участвую уже во втором заговоре. Когда Митэ вошла, мы сидели на прежних местах. Девочка вопросительно глянула на арага. Потом на меня.

– А что, вы так тут и сидите?

– Тебя ждем, совет нужен, – пояснила я бодро. – Скажи, где бы можно поискать селян из Агриса кроме этого постоялого двора?

– Возле пустых загонов, – усмехнулась Митэ, – а по жилью… «Бычий хвост», если победнее. А побогаче… так скорее всего, здесь, где еще?

– Завтра уходим из города, – вздохнула я, тоскливо глядя на кошелек. – А пока поброди тут, Глише помоги да между делом и поспрашивай, не приезжали ли дети старосты из Агриса? Их не перепутать с местными, огромные, рыжие, шумные, зовут Мирах и Тамил. И купи нормальное платье, я дам денег. Только далеко одна не ходи, бугай этот вчерашний…

– Ничего, я бегаю быстро, – фыркнула она.

Увязав в тряпичный узелок несколько серебряных и медных монет, гордо развернулась и вышла, резко закрыв дверь. На нас даже не обернулась. Наири усмехнулся. Тоже заметил, что попытка скрыть наш с ним разговор рассердила маленькую, но далеко не глупую илла. Нам собирать было нечего, поэтому вышли мы сразу следом.

– Расскажи о матери Митэ, – попросила я, когда мы миновали рынок и углубились в узкие затхлые ремесленные переулки. Я запоздало вспомнила, наступая на что-то мерзко осклизлое, что собиралась купить обувь. – Только ответь сначала, тут нельзя добыть сандалии или сапоги?

– Это кожевенный квартал, – пожал плечами араг, сворачивая в ближайшую калитку. – Так сандалии или сапоги?

– А что дешевле?

Через пару минут у меня были сандалии, грубые, но вполне добротные. Главное – очень дешевые. Мой усердный раб, оказывается, отменно умел торговаться. Идти по мостовой стало куда приятнее. Я думала так, пока не навернулась в третий раз, чувствительно подвернув ногу. Кожаные жесткие подошвы скользили по влажным – не хочу думать от чего – камням, как по льду. Кстати, араг ловил меня с неизменным успехом, радуя окружающих поводом обсудить одинокую молодуху, то и дело падающую в услужливо открываемые рослым рабом объятия. На нас, как на случайных клоунов, уже высовывались посмотреть из окон второго этажа, передавая весть от дома к дому. Толстый хозяин лавки, оставшейся по правую руку, довольно проследил мой двадцатый или тридцатый и, безусловно, самый впечатляющий, пируэт, сложил ладони рупором и гаркнул на весь квартал:

– Тирх, ставлю пять медяков, он ее загребет еще десять разов до поворота.

– Десять! – Тирх показался в дверях лавки слева. – Неинтересная ставка, кум, потому как согласный, десять, а то и двадцать. Да я б тоже помог, девка вполне гладкая. Токо батька ейный дура-ак, раз молодке такого проворного ловца прикупил. С душой держит, стервец. Бережет, значит.

– Дык не чужая, чай. В прошлом годе вот Фимку с седельного ряда возчик тоже подсаживал дюже вежливо, как на торг в южный Римас отправлялись. А теперя, смотрю, мама родная! Приехали днями, двух кучерявых да смуглых с воза и снимают. Отец ее…

Мы наконец свернули за угол, так и не дослушав историю. Наири больше не отпускал меня, твердо придерживая за талию. Его заметно трясло от сдерживаемого с большим трудом смеха. Хохота, скорее. Смех он маскировал под кашель, но не слишком усердно. Выздоровел, лось! Я сердито остановилась и поискала глазами место, пригодное чтобы сесть. Да вались оно все боком! Лучше босиком по грязи, чем на месяц стать главной темой сплетен для всей слободы. Народ памятлив на такие шутки, а мне их память как бы боком не вышла, и вчерашнего хватает сверх меры. Араг отдышался, решительно оторвал от ветхого подола раздобытой поутру рубахи пару полосок и ловко перевязал подошвы моей замечательно дешевой обуви. Я стояла на одной ноге и следила за его ловкими руками, опираясь на жесткое плечо. Потом сделала несколько пробных шагов. Теперь нахалу точно хватит ума раздобыть новую рубаху, а за деньгами отправить к хозяйке. Но – потом.

– Наири, а почему у тебя нет знака на руке, как у других? Его вроде при рождении всем ставят.

– Клейма, – усмехнулся он. – Скот принято метить каленым железом. В моем роду детей не считали скотом. Мы жили очень трудно, прятались.

– Попался случайно? А я уже привычно посчитала, что тебе тридцать два, раз тут маешься четырнадцать лет, – невесть с чего пояснила я.

– Почти тридцать четыре, – пожал он плечами. – И что это меняет?

– Ничего. Просто спросила. (Еще чуть-чуть, и я начну извиняться за свое любопытство!). Итак, мама Митэ…

– Я в Дарс прежде попадал с одним из хозяев лет десять тому назад, – кивнул он без промедления. Экий стал мягкий и разговорчивый! Настораживает меня благодушие в его исполнении. – Видел я ее тогда первый раз, очень красивая, танцовщицей была в дорогом заведении, для знати и купцов богатых. Полукровка, илла с примесью северных брусов. Кожа как топленое молоко, волосы темные вьются до пояса. Глаза густо-синие, с мелкими песчинками серебряными, раз увидишь – не перепутаешь. Тогда она стоила страшно дорого. Князей родичи к ней ходили, городской голова, золотом платили. И с Митэ тогда же познакомился, ей года не было, она и не знает… – Он чуть помолчал. – Рабынь в дорогом доме долго не держат, в этом деле они быстро меняются: одни портятся – других из степи подвозят, помоложе, подороже. Да Карис еще и привыкнуть никак не могла чтоб угождать, хоть и тихая была. Били ее. Потом на рынок продали. «Ночной грелкой», так это называют. Дальше прямая дорога на кухню, посуду мыть. А пару лет назад она заболела по зиме, ослабла совсем. Вот и сбыли нищим. Дочку, я спрашивал, отобрали, когда той три годика не было, уже мать такой не нужна. Пристроили к делу, при богатом доме игрушкой. Особо не обижали, подрастет – от красивой матери ухоженную рабу в «веселый дом» продать можно дорого. Только малышка вырастать стала, приметили, что внешностью выходит почти обычная илла. Вот и отдали в дешевый кабак, чтоб зря не кормить. Я ее узнал сразу, как хозяин привел с торга. Они с матерью похожи, только это не всякому видно. Сама Митэ мать не помнит.