Зимнее серебро - Наоми Новик

Всю неделю каждый день отец Мирьем спрашивал меня немного растерянно, не видела ли я Мирьем. Каждый день я отвечала ему, что она уехала в Вышню. И тогда он говорил:

— Ах, ведь и правда, как я мог позабыть.

Каждый день за обедом мать Мирьем накрывала на четверых и накладывала еду на четвертую тарелку. И каждый раз родители Мирьем словно бы удивлялись, когда их дочь не появлялась. А я молчала — ведь я-то получала свою полную тарелку еды.

Я собирала долги, старательно все записывая в книгу. Мы с Сергеем присматривали за козами и курами. И двор мы держали в порядке, следили, чтобы он был гладко утоптан и чисто выметен. В среду я пошла на рынок за покупками, и со мной заговорил один северянин, он привез на продажу рыбу. Он спросил, нет ли у Мирьем больше тех передников, он бы купил для своих трех дочек. А в доме как раз три передника и было. У меня даже горло перехватило от волнения. И я ему сказала:

— Если хотите, я схожу и принесу их. Две копейки каждый.

— Две копейки! — охнул северянин. — Нет, больше одной не дам.

— Я цену сбить не могу, — настаивала я. — Хозяйка нынче в отъезде. Она никому дешевле не продавала.

Северянин сперва помрачнел, но потом согласился:

— Ладно, хоть два тогда возьму.

Я кивнула и сказала, что пойду принесу передники, а он мне вслед крикнул, что, мол, неси все три. Я вернулась в дом заимодавца, взяла передники и отнесла северянину. Он их вертел в руках так и этак, все выискивал, не торчит ли где нитка, не стерлась ли краска. Затем вытащил кошелек и отсчитал деньги мне прямо в руку: одна, две, три, четыре, пять, шесть. Шесть копеек блестели у меня на ладони. Не мои это были деньги, но я сжала ладонь, сглотнула и сказала:

— Благодарствую, панов.

Потом я взяла корзину и пошла прочь с рынка, а когда меня уже никто не видел, припустила бегом. Ворвалась в дом как шальная, еле переводя дух. Мать Мирьем как раз ставила обед на стол. Она удивилась.

— Я передники продала! — выпалила я с порога. Я думала, сейчас разревусь. Сглотнула комок в горле и протянула ей деньги.

Мать Мирьем взяла монеты, даже не поглядев на них. Она погладила меня по лицу; рука у нее была маленькая, тоненькая, зато теплая.

— Что бы мы без тебя делали, Ванда! — сказала она и улыбнулась. Она отвернулась, чтобы бросить копейки в кувшин на полке, а я уткнулась лицом в ладони. И украдкой утерла глаза передником, прежде чем сесть за стол.

Мать Мирьем снова наготовила еды с избытком.

— Ванда, может, поешь еще? Не годится выбрасывать еду, — сказал отец Мирьем, придвигая ко мне четвертую тарелку. А мать Мирьем смотрела в окно, и лицо у нее было какое-то загадочное — или, может, растерянное.

— А давно Мирьем уехала? — задумчиво спросила она.

— Неделю назад, — ответила я.

— Неделю назад, — как эхо повторила мать Мирьем. Она как будто пыталась запомнить.

— Она вернется — ты и соскучиться не успеешь, Рахиль, — пообещал отец Мирьем. Он сказал это пылко, наверное сам хотел поверить.

— Уж очень путь неблизкий, — покачала головой мать Мирьем. Лицо у нее по-прежнему было растерянным. — Долго ей придется ехать. — А потом она отвернулась от окна и улыбнулась мне. — Я рада, что тебе понравился обед, Ванда.

Не знаю как, но в голове моей сама собой возникла мысль: Мирьем не вернется.

— Было очень вкусно, спасибо большое, — поблагодарила я. И снова откуда-то взялся этот комок в горле.

Они дали мне мой пенни, и я потащилась домой. Теперь это, верно, насовсем, думала я. Мирьем вроде как со дня на день вернется. Родители будут ждать ее, и ждать, и ждать. Каждый день ставить ей тарелку с едой и удивляться: как же так, опять ее нет! Каждый день отдавать мне ее порцию. Может, мне и что-нибудь еще из ее вещей перепадет. А я возьму на себя работу Мирьем. И ее мать еще не раз улыбнется мне, как сегодня. Отец научит меня новым цифрам… Я старалась не хотеть всего этого. А то, выходит, я ей желаю не возвращаться.

Я закопала свой пенни под деревом и пошла к дому. И вдруг встала как громом пораженная. На дороге виднелись следы: кто-то прежде меня прошел моим путем. Этому-то я не удивилась: вдоль дороги ведь еще кое-кто жил, не только мы. Но следы сворачивали и вели прямиком к нашей двери. Судя по следам, в дом вошли двое мужчин в кожаных сапогах. Вот это и было непонятно: для податей нынче не время, а, кроме сборщика, ходить к нам некому. Я подошла к двери: оттуда доносился смех и мужские голоса, там выпивали за здоровье. Входить мне не хотелось — но куда денешься? Путь я прошла долгий, продрогла до костей, нужно было согреть руки и ноги.

Я отворила дверь. Что ждет меня в доме, я понятия не имела — что ни возьми, все будет как снег на голову. Оказалось, у нас гостили Кайюс и его сын Лукас. На столе стоял большой кувшин крупника и три чашки. Отец весь раскраснелся — значит, они уже успели поддать как следует. Стефан съежился возле очага и сидел там тихо как мышка. И смотрел на меня снизу вверх из своего угла.

— А вот и она! — объявил Кайюс, едва я ступила на порог. — Закрывай дверь, Ванда, садись с нами, мы тут празднуем событие. Лукас, чего расселся, помоги же ей!

Лукас встал, подошел ко мне и попытался помочь мне снять шаль. Я никак не могла взять в толк, что это на него нашло. Сняла шаль сама, повесила ее у огня, пристроила рядом шарф и обернулась к столу. Кайюс сиял улыбкой.

— Верно, для тебя большая печаль лишиться ее, — заявил он моему отцу. — Ну да ведь отцам дочерей этого не миновать! К тому же и жить она будет совсем рядом. — Я стояла не двигаясь, только косилась на Стефана. — Ванда, — обратился ко мне Кайюс, — мы тебя сговорили! Ты станешь женой Лукаса.

Я перевела взгляд на Лукаса. Парень как будто не особо радовался, но и не особо огорчался. Он ко мне приглядывался. Я была что та хавронья на рынке, которую он собрался покупать. И он надеялся, что я разжирею и принесу ему множество поросяток до того, как сама пойду на окорок.

— Твой отец, разумеется, рассказал мне эту историю про долг, — продолжил Кайюс. — И я говорю ему, что больше он ничего никому не должен. Долг мы переведем на мой счет, его ты и отработаешь. И раз в неделю будешь навещать отца с кувшином моего лучшего крупника, чтобы Горек не забыл дочкино лицо. Твое здоровье и счастье! — И он поднял чашку с крупником и пригубил из нее, а отец тоже поднял чашку, но осушил ее целиком. А Кайюс тут же подлил ему еще.

Значит, отец за меня даже не получит козы, от которой хоть молоко будет. И ни одной свиньи не получит. И четырех пенни в месяц у него не будет. Он продает меня за выпивку. За кувшин крупника раз в неделю. Кайюс все еще улыбался. Он-то, должно быть, смекнул, что мне платят деньгами. Или, может, решил, что раз уже теперь я поселюсь у него, Мирьем сбавит ему долг. Он отправится к отцу Мирьем и не прогадает. Долг мне простят. Это будет их свадебный подарок. А потом, может, Кайюс заставит меня и дальше работать у заимодавца, но затребует плату побольше. И будет требовать еще и еще. Мирьем больше нет. Некому прийти к Каюйсу и дать ему отпор. Остались только ее отец с матерью, но с Кайюсом они не совладают. Да и ни с кем не совладают.