Дочь ведьмы - Пола Брекстон

– Если оно тебе нужно, то да, я даю слово. Я пойду к Гидеону и попрошу у него защиты.

Энн вздохнула, и Бесс померещилось, что ее тело стало менее напряженным и натянутым. Она взяла дочь пальцем под подбородок и подняла ее лицо к своему.

– Пусть эти слезы будут последними, – сказала она, – чтобы ты не плакала, когда меня не будет рядом, чтобы их не пришлось утирать.

– Ох, мама, я такая… слабая. Если бы я могла развалить это жуткое здание и унести тебя в безопасное место. Как мне смотреть на то, как ты умираешь?

– В тебе больше силы, чем ты думаешь, Бесс. Не горюй обо мне. Я ухожу, чтобы воссоединиться с семьей, и твоя любовь будет со мной. Я не боюсь.

Бесс перестала плакать и коснулась материнской щеки.

– А я боюсь, – призналась она.

– Знаю. Но я всегда буду подле тебя. Помни об этом. Ты умная. Изобретательная. Упорная. Перед тобой целый мир. Я знаю, ты совершишь удивительные вещи.

Мать и дочь прервал свистящий кашель тюремщика, с топотом двигавшегося по коридору к камере.

– Ну хватит, – пролаял он, – время вышло.

– Как? – Бесс схватилась за руку любимой матери. – Вы сказали, час!

– Нет, девочка, это ты сказала. Я ничего такого не говорил. Идем, выведу тебя, пока работы не лишился.

– Я вам ни пенни больше не дам, пока мы не проведем вместе час.

– Дашь, если не хочешь, чтобы тебя тут заперли, наглая ты чертовка. Давай-ка сюда.

Он шагнул вперед и сорвал кошель с ее пояса.

– Теперь беги наверх, шевели хорошенькой молоденькой задницей, пока я не нашел ей другое применение.

Бесс повернулась к матери, и та быстро поцеловала ей руку.

– Ступай, – велела она, когда они обнялись, – и помни: больше никаких слез.

Откуда-то из глубины, из тайного уголка внутри, Бесс извлекла слабую улыбку. Потом отвернулась, боясь, что отвага ее покинет, и заставила себя на свинцовых ногах поспешить вслед за тюремщиком.

8

Бэтком был местом незначительным, поэтому похвастаться собственной виселицей не мог, а времени на ее постройку не было. Однако у западной околицы деревни рос крепкий дуб, который, сколько помнили жители, звали Деревом Висельников. Во времена менее цивилизованные на его удобных ветвях вздергивали как горемык, так и злодеев. Не было ни ступеней, ни помоста, с которого священник мог бы произнести слова утешения, но приговоренные тем не менее в конце концов повисали на веревках мертвыми. К этому дереву и направилась извилистым путем телега, на которой везли Энн и старую Мэри. Бесс казалось, что весь приход явился посмотреть на то, что она считала убийством двух несчастных женщин. Крестьянские семьи, торговцы, знать – все собрались и пихались локтями, пытаясь занять место, откуда было бы лучше видно. Телегу, в которой сидела мать Бесс, тащили два мула. У женщин по-прежнему были скованы ноги, на их шеи уже надели петли. Они стояли, привалившись друг к другу, чтобы не упасть на ухабах на окружавшие их деревянные колья. Каждый шаг мулов толпа встречала приветственными криками и насмешками. Бесс смотрела на обезумевшие лица и воздетые кулаки и мысленно возвращалась к арене для петушиных боев, где в последний раз видела такое дикое и скотское поведение. Она не спала ночью: запрягла Шептунью в повозку и нашла место на пригорке сбоку от Дерева Висельников. Отсюда она видела мать, а мать могла увидеть ее. Женщины обменялись взглядами, полными тоски и печали, но, повинуясь желанию матери, Бесс не плакала. Она и не могла. Словно за прошедшие страшные месяцы она выплакала все отпущенные в жизни слезы и их не осталось.

Когда преподобный Бердок начал читать молитву, толпа зашумела и принялась выкрикивать ругательства. Телегу подогнали под дерево, а свободные концы петель быстро перекинули через нижнюю ветвь. Перед деревом верхом на прекрасной белой лошади восседал Натаниэль Килпек. Он поднял руку, призывая к тишине, когда преподобный закончил вверять небесам еще две души.

– Да будет всем известно, – начал он тонким голосом, который теперь звучал в ночных кошмарах Бесс, – что здесь сегодня не одержана победа. Эти несчастные создания, стоящие перед нами, совращены дьяволом и заслуживают нашей жалости.

Послышался несогласный ропот. Килпек продолжал:

– Тем не менее я знаю, что собравшиеся поверят мне, если я скажу, что Бэтком стал более безопасным местом, местом более благочестивым, лучшим местом, потому что он избавлен от колдовства.

На это толпа ответила приветственными криками и возгласами: «Повесить ведьм! Пусть спляшут с дьяволом, если так его любят!»

Килпек повернулся к женщинам, стоявшим на телеге.

– Вам есть что сказать? – спросил он.

Мэри лишь заплакала и покачала головой. Энн сохраняла самообладание и произнесла:

– Я наконец ухожу к своей семье.

Казалось, Килпека раздражает ее спокойствие. Если он надеялся на отчаянные мольбы о милости и признания в последнюю минуту, то ничего не дождался. Мужчина снова поднял руку, давая знак констеблю, правившему мулами. Когда он резко опустил кисть, тот потащил мулов вперед. Обе женщины сорвались с задка телеги, увлекаемые веревками, привязанными одним концом к дереву, а другим – к их шеям.

Бесс почувствовала, как дыхание покидает ее тело, и услышала шум крови в ушах. Она в отчаянии смотрела, как старая Мэри лягается и дергается, ее тело с приближением смерти стало куда оживленнее, чем было многие годы при жизни. Энн, напротив, молча соскользнула с движущейся телеги со спокойным, как никогда, лицом. Послышался треск, но она даже не вздрогнула. Бесс поняла, что она умерла в одно мгновение, хотя ее прекрасные синие глаза остались открыты и благосклонно взирали на толпу, требовавшую ее смерти.

Когда Бесс медленно ехала домой с печальным грузом в повозке, на нее снизошел покой. Все кончилось, по крайней мере для матери, и ей оставалось лишь заняться делами. Тем, чем она могла управлять. Солнце светило неподобающе радостно, когда Шептунья остановилась во дворе фермы. Бесс зашла в дом, взяла все необходимое: саван для матери и кусок ткани, который должен был послужить покровом для старой Мэри. Она забрала оба тела, ей была невыносима мысль о том, что бедную старуху без семьи и родных похоронят за церковной оградой одну, без надгробия. Остаток дня ушел у девушки на то, чтобы бережно приготовить женщин к погребению и выкопать им могилы. Бесс прогнала прочь жуткие воспоминания о том, как они с матерью похоронили сперва Томаса, потом отца, а потом и малышку Маргарет. Трудилась она несколько часов, рубя сухую землю лопатой, а над нею носились с прутиками в клювах птицы. Вокруг начиналась весна, все давало ростки и распускалось, говоря о новой жизни, но Бесс была полностью погружена в дела смерти. Мягкое дуновение ветра принесло с собой запах моря. Она ощутила внезапное желание пойти на берег и смотреть на утешающую воду. Бесс пообещала себе, что, когда закончит свою мрачную работу, так и сделает. Она не спешила возвращаться в пустой дом, который когда-то был полон любви. Ей стоило истощающих усилий перетащить тела с повозки в тачку, а потом как можно бережнее опустить их в могилы. К тому времени, как Бесс засыпала их землей, ее трясло от изнеможения. Она опустилась на колени возле свежих могил, расположившихся рядом с тремя постарше, не в молитве, но почти в обмороке, ее уже не держали ноги. Бесс чувствовала, что должна сделать что-то значимое, что-то, чтобы отметить это трагическое мгновение. Но у нее не было ни слов, ни слез. Вместо этого в оцепеневший мозг ее проникли далекие голоса и стук колес по твердой земле. Прищурившись от закатного солнца, она увидела небольшую толпу, частью верхом, но больше пешком, и обшарпанную повозку. Процессия двигалась неспешно, но решительно и вскоре добралась до двора фермы.