Движущиеся картинки - Терри Пратчетт

— Извините, — сказал Виктор. — Прошу прощения, что вмешиваюсь, но ведь это не имеет значения — разве демоны не могут нарисовать черное небо и звезды на нем?

Все на миг остолбенели. Достабль оглянулся на Бригадира.

— Не выйдет, — сказал тот. — Они то, что видят, нарисовать толком не могут, обязательно что-нибудь перепутают. Представляю, как они изобразят то, чего не видят…

Достабль почесал нос:

— Я, пожалуй, готов с ними договориться.

Рукоятор пожал плечами:

— Ты не понял, господин Достабль. На что им деньги? Они их просто съедят. Стоит только приказать им рисовать то, чего здесь нет, и ждите…

— А может, представим все так, что дело происходит в полнолуние? И светит ну очень полная луна? — предложила Джинджер.

— Хорошо придумано, — сказал Достабль. — Мы поставим карточку, на которой Виктор говорит Джинджер: «Какая яркая сегодня луна, бвана!»

— Давайте попробуем, — дипломатично ответил Солл.

Наступил полдень. Голывудский холм млел под солнцем, что обсосанный желтый леденец. Рукояторы вращали ручки, взад и вперед с восторженным рвением носилась толпа статистов. Достабль клял всех по очереди. Была снята первая в истории Кинематографии картинка, где три гнома, четыре человека, два тролля и одна собака едут на одном верблюде, причем все до одного в ужасе кричат, чтобы он остановился.

Виктора подвели к верблюду познакомиться. Тот обмахивался длинными ресницами и медленно пережевывал нечто, похожее на мыло. При этом он лежал, подобрав под себя колени, и всем своим видом показывал, что рабочее утро у него выдалось очень долгое и что он не из тех верблюдов, которые позволяют человеку садиться им на голову. На сей момент он успел лягнуть уже троих.

— Как его зовут? — опасливо спросил Виктор.

— Мы зовем его Злобный Сукин Сын, — сказал недавно назначенный вице-президент по отношениям с верблюдами.

— Что-то не похоже на верблюжье имя.

— Для этого верблюда имя самое подходящее, — заверил его погонщик.

— А что плохого в том, чтобы быть сукиным сыном? — включился в разговор некто третий. — Я сам сукин сын. Мой отец был сукин сын. Понятно тебе, ты, козел в засаленной ночной рубашке?

Погонщик нервно ухмыльнулся, взглянул на Виктора, повертелся на месте. За ними никого не было. Он глянул вниз.

— Гав, — сказал Гаспод и помахал огрызком хвоста.

— Ты сейчас не слышал, кто-то там что-то сказал? — настороженно спросил погонщик у Виктора.

— Нет, — ответил Виктор. Нагнувшись вплотную к верблюжьему уху, он прошептал — на случай, если данная особь могла отличаться особой, голывудской жилкой: — Слушай, я — друг, договорились?

Злобный Сукин Сын дернул плотным, как ковер, ухом[11].

— А как на нем ездят? — спросил Виктор.

— Когда хочешь, чтобы он шел вперед, обругай его и стукни палкой, а когда захочешь, чтобы он остановился, обругай его и стукни палкой со всего размаху.

— А что делать, когда хочешь, чтобы он повернул?

— Ну-у, это уже из Учебника Второго Уровня. Лучше всего слезть и повернуть его вручную.

— Приготовиться! — рявкнул Достабль в мегафон. — Итак, подъезжаешь к палатке, соскакиваешь с верблюда, сражаешься с огромными евнухами, врываешься в палатку, выволакиваешь девушку, вскакиваешь на верблюда и уносишься прочь. Понял? Справишься?

— Что еще за огромные евнухи? — спросил Виктор.

Один из огромных евнухов застенчиво поднял руку.

— Это я, Морри, — сказал он.

— А, привет, Морри.

— Привет, Вик.

— И я, Утес, — сказал второй огромный евнух.

— Привет, Утес.

— Здорово, Вик.

— Все по местам, — приказал Достабль. — Что тебе, Утес?

— Э-э, я тут думал, господин Достабль… Какова моя мотивация в этой сцене?

— Чего? Мотивация?

— Да. Э-э. Мне это очень нужно, чтобы, э-э…

— А как тебе такая мотивация: не сделаешь то, что нужно, — уволю?

— Идет, господин Достабль, — ухмыльнулся Утес.

— Так, — сказал Достабль. — Все готовы… крути!

Злобный Сукин Сын неловко развернулся и, взбрыкнув ногами под непонятным верблюжьим углом, припустил вперед замысловатой рысью.

Ручка крутилась…

Воздух сверкал.

И тут Виктор проснулся. Ему казалось в тот миг, что он медленно выплывает из некоего розового облака или, быть может, из прекрасного сновидения; вытесняемое светом дня, оно покидает твое сознание, оставляя тебе жгучее чувство утраты, когда безотчетно знаешь — как бы ни было прекрасно то, что готовит тебе день грядущий, ничто не может сравниться с безвозвратно утекающим сновидением.

Виктор закрыл и открыл глаза. Образы стали блекнуть, потом исчезли. Все мускулы болели, словно он и в самом деле недавно натрудил их.

— Что случилось? — невнятно спросил он.

Потом опустил глаза.

— Вот это да.

Вместо верблюжьей шеи его глазам предстала едва прикрытая девичья попка. Так, подумал Виктор, мои дела явно идут на поправку.

— Почему, — спросила ледяным тоном Джинджер, — я лежу на верблюде?

— Понятия не имею. А у тебя были другие планы?

Она соскользнула на песок и попыталась поправить свой наряд.

В эту минуту оба заметили, что окружены зрителями.

Здесь был Достабль. Здесь был племянник Достабля. Здесь был рукоятор. Здесь были статисты. Здесь были разнообразные вице-президенты и другие чины, вызванные к жизни самим фактом сотворения движущихся картинок. Здесь был Чудо-Пес Гаспод.

И у каждого, кроме пса, хихикающего себе втихомолку, был разинут рот.

Рукоятор продолжал машинально крутить ручку. Потом уставился на собственную руку так, словно уличил ее в чем-то неприличном, и остановился.

Достабль тем временем успел совладать с собственным трансом.

— Ух ты! — сказал он. — Вот канальство! Ну и дела!

— Магия, — выдохнул Солл. — Чистая магия.

Достабль пихнул рукоятора в бок:

— Все успел снять?

— Снять что?! — в один голос спросили Джинджер и Виктор.

И вот тогда Виктор увидел сидящего на песке Морри. В руке тролля зияла внушительного вида дыра. Утес пытался зашпаклевать ее чем-то. Поймав взгляд Виктора, Морри состроил жалостливую гримаску.

— Ты чего? Думаешь, стал Коэном-Варваром, да?