Теория волшебных грёз - Ава Райд

«Давным-давно жил-был один правитель, и слыл он великим и мудрым королём, и любили его по всему острову. Воздвиг он величественный град из мрамора и камня. Кипел тот град ремесленниками да мастерами, певцами да поэтами. Назван был он Ис. Серебро с севера и золото с юга везли, дабы украсить короля и единственную дочь его, Дахут.

Был король вдов и любил он дочь свою так же сильно, как некогда жену. Но Дахут была юна, своевольна и порой забывала о долге. Часто покидала она башню в славном замке короля, башню, что звенела в унисон с городскими колоколами. И во время одной из таких прогулок повстречала она прекрасного юношу.

Юноша вмиг возлюбил её за красоту, а она его за изящество и мечты о приключениях и свободе, что он вложил ей в голову. Стали Дахут и юноша тайно встречаться по ночам, при одном лишь серебристом свете луны. Он поклялся хранить ей верность вовек, а она в ответ поклялась отречься от короны и титула и жить с ним простой девушкой, а не принцессой.

Но знала Дахут: отец никогда не отпустит её, и тоскливо тянулись дни её в заточении в той серой башне, а ночи были ещё тоскливей. Отец входил и выходил из её покоев, когда вздумается. И вот однажды вечером Дахут похитила серебряный ключ отца и задумала побег.

Юноша пришёл к замку, чтобы помочь ей, но королевские стражники схватили его. Его приволокли в тронный зал, где он во всём признался. Дахут принудили смотреть, как отец убил величайшую любовь её жизни, и по всем коридорам замка разнеслись её крики, рыдания о похищенных мечтах.

Король простёр руку, чтобы схватить дочь и утащить обратно в башню. Но Дахут уже познала вкус истинной страсти и чистую любовь и не желала вновь оказаться в заточении. Она схватила меч с пояса отца и отсекла королю руку, чтобы вырваться из его хватки.

Потерявшая возлюбленного, убитая горем, Дахут бежала из замка и бросилась в океан. Святые сжалились над ней и вместо того, чтобы дать ей утонуть, превратили её в русалку. Королю сделали серебряную руку, но, сокрушённый потерей дочери, он больше никогда не касался меча. С тех пор он редко покидал свои покои, и великий град Ис начал увядать и разрушаться, как сад, оставленный без воды и ухода.

Говорят, что в воздаяние за жестокость и безразличие короля само море поднялось и поглотило город. Осыпался величественный камень, утонули мастера и менестрели.

Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис. На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни. На дне морском ещё звонят его великие колокола. И говорят, что однажды город может вновь подняться, восстав из своей океанской гробницы, и тот, кто первым услышит музыку колоколов, станет его новым королём».

Теперь было так легко погрузиться в зелёные воды грёз. Престону больше не нужна была жёсткая структура ритуала мастера Госсе. Стоило лишь лечь рядом с Эффи, чувствуя сквозь простыни тепло её тела, и закрыть глаза. В считаные мгновения реальный мир содрогнулся и исчез. Престон стоял на коленях на твёрдом, прохладном камне. Солёный воздух и запах дыма щекотали ноздри. А когда он открыл глаза, то увидел поднимающиеся серые стены без помощи очков – каждая деталь была чёткой и ясной, точь-в-точь как в самый первый раз.

Не потребовалось и мысли, чтобы призвать отца: тот уже стоял перед ним, тепло улыбаясь, и протягивал руку, чтобы помочь Престону подняться.

Тот отчасти надеялся, что не услышит их – колокола. Но издалека, из третьей залы, они звучали столь же отчётливо, как и обычно. У него всё сжалось в смятении и страхе, в животе было пусто и тошно.

– Это же не правда, так? – спросил он. – То есть этого не может быть… это всё ненастоящее.

Престон собственными ушами слышал, как жалко звучат его протесты. Он зашёл слишком далеко в воды магии и грёз и не мог вернуться на берег. Эхом вернулось к нему воспоминание – его собственные слова, сказанные много недель назад Эффи в Хирайте: «Я считаю, что магия, в которую верят люди, совсем не соответствует объективной истине».

Он был тогда одновременно и прав, и неправ больше, чем мог себе представить.

– Это всё, что ты пожелаешь, – сказал отец.

Престон посмотрел в окно. Океан волновался, поблёскивая в лучах далёкого света. Мимо промелькнула стайка рыб, белобрюхий дельфин, какое-то существо с ярко-зелёной чешуёй, которое он не успел разглядеть. Никакого мастера Госсе. Если это действительно королевство Престона, то он наконец смог изгнать из него своего научного руководителя.

– Так если это затонувший город, – медленно проговорил Престон, – то где же его король?

Однажды он его уже видел. Престон теперь знал, что это был тот человек с заплетённой бородой, в железной короне, с синими глазами. И он видел статую – мраморное изваяние короля в тот страшный миг, когда его дочь Дахут нанесла ему ужасную рану и бежала. Или, быть может, это был миг, когда король осознал, что город тонет, что святые заставляют его платить за грехи.

Словно читая его мысли, отец ответил:

– Король – не человек.

– Тогда кто…

– Неужели тебе больше не о чем спросить? – мягко, без резкости, перебил отец. – Ты пришёл сюда не потому, что веришь в сказки.

– Нет, – признал Престон. – Я пришёл сюда, потому что…

«Потому что реальность невыносима. Потому что всё остальное слишком хрупко, изменчиво, страшно. Потому что там у меня нет силы».

Ему не нужно было произносить это вслух; отец читал его мысли, будто свои собственные. Уголок его рта дрогнул.

– Тогда пойдём?

Престон кивнул. И они прошли вместе через арку, в зал Эффи и дальше. По пути они лишь обменялись парой слов. В основном Престону было достаточно молчания. Самого присутствия отца хватало. Знания, что он здесь в безопасности, что он останется здесь столько, сколько захочется Престону. В этом мире, в затонувшем городе, в волосах его отца не было и намёка на седину.

Престон проснулся от тихого плача Эффи.

Он был таким тихим, глухим, что сперва Престон подумал, что ослышался или что это смутный отголосок сна. Но когда глаза открылись и зрение привыкло к свету, он понял: всё на самом деле. Он нащупал очки на тумбочке, сел, чувствуя, как тревожно колотится сердце.

– Эффи?

Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Вздохнула так, что плечи задрожали, и, не поворачиваясь к нему,