Дамы и Господа - Терри Пратчетт

В дверях появились женщины и принялись отчаянно зазывать детей домой.

…Блям-бом-динь-дон-бом…

Захлопнулись ставни. Некоторые мужчины, сопровождаемые испуганными взглядами домочадцев, заливали огонь в очагах и пытались заткнуть мешками дымоходы…

Нянюшка Ягг жила одна, потому что всегда уверждала: пожилые люди должны уважать себя и ни от кого не зависеть. Кроме того, прямо за стенкой спал Джейсон, и его самого или его жену, как там ее, легко можно было разбудить, если хорошенько постучать по балке башмаком, а с другой стороны жил Шон, которого нянюшка заставила натянуть веревку и повесить на нее жестяные банки, при помощи которых его легко можно было вызвать, в случае если мамочке вдруг потребуется помощь сына. Бим-блям-динь…

Ванной комнаты у нянюшки Ягг не было, зато была жестяная ванна, обычно висевшая на гвоздике на задней стенке уборной. В данный момент нянюшка тащила эту самую посудину в дом. Она проволокла ее через весь сад, задев по пути несколько деревьев, углов и садовых гномиков.

Три большие черные кастрюли стояли на печи. Рядом лежали с полдюжины полотенец, губка, пемза, кусок мыла, второй кусок мыла – вдруг потеряется первый – ковш для выуживания пауков, раскисший от воды резиновый утенок с выпавшей пищалкой, долото для срубания мозолей, большая жесткая щетка, малая жесткая щетка, жесткая щетка на длинной ручке для мытья труднодоступных мест, банджо, какая-то штуковина с трубами и кранами, назначения которой никто не знал, и бутылка «Клатчских Ночей» – эссенции для ванн, от одной капли которой трескалась краска.

Блям-бом-бух…

Каждый житель Ланкра обязан был досконально изучить ритуал омовения нянюшки Ягг – в порядке самообороны.

– Но ведь сейчас еще не апрель! – удивлялись живущие по соседству люди и задергивали шторы.

В доме, что располагался по улице чуть выше хижины нянюшки Ягг, госпожа Тощага схватила мужа за руку.

– Коза осталась на улице!

– Ты с ума сошла! Нет, я туда ни ногой. Ни за что на свете!

– Ты помнишь, что случилось в прошлый раз?! Мы ее едва с крыши стащили, да и то она потом три дня лежала парализованная!

Господин Тощага высунулся из двери. Было тихо. Слишком тихо.

– Наверное, воду наливает, – сказал он.

– У тебя есть пара минут, – предупредила жена. – Давай, или придется целую неделю йогурт пить.

Господин Тощага снял висевший за дверью поводок и пополз к привязанной у изгороди козе. Животное узнало признаки готовящегося банного ритуала и сейчас стояло, в буквальном смысле слова окаменев от ужаса.

Сдвинуть козу с места не представлялось возможным. Пришлось волочь ее на себе.

Послышались далекие, но настойчивые, хлюпающие звуки, затем о край жестяной ванны ударилась пемза.

Господин Тощага перешел на бег.

До его слуха донеслось позвякивание струн настраиваемого банджо.

Мир затаил дыхание.

И это началось, пронеслось, как торнадо над прерией.

– А-а-а-а-а-и-и-и-и-и-и…

Три цветочных горшка над дверью по очереди раскололись. Шрапнель просвистела рядом со щекой господина Тощаги.

– А на волшебном посохе – нехилый набалдашник…

Господин Тощага забросил козу в дверь и нырнул следом. Жена быстро задвинула засов.

Вся семья, включая козу, залезла под стол.

Дело было не в том, что нянюшка Ягг плохо пела. Дело было в том, что взятые ею ноты, будучи усиленными жестяной ванной, становились поистине могущественной силой.

Каждый более или менее талантливый певец способен разбить голосом стеклянный бокал, но нянюшка своим верхним «до» растирала стекло в порошок.

Члены ланкрской команды по народным танцам с мрачным видом сидели на траве и передавали друг другу глиняный кувшин. Репетиция не удалась.

– Не получается что-то… – промолвил Кровельщик.

– По-моему, это совсем не смешно, – откликнулся Ткач. – Сомневаюсь, что король помрет со смеху, увидев, как мы изображаем толпу повисельных куртизанов.

– У тебя, кстати, хуже всего получается, – сказал Джейсон.

– А у нас и не должно получаться. Как сказано в этих бумажках, мы – повисельные куртизаны, которые пытаются изображать из себя актеров и у которых ничего не получается, – возразил Ткач.

– Да, но у тебя совершенно не получается сыграть человека, у которого ничего не получается, – откликнулся Жестянщик. – Не знаю почему, но не получается. Вряд ли утонченные дамы и господа…

Порыв ветра, пролетевшего над пустошью, принес запах льда.

– …Будут смеяться потому, что у нас не получается сыграть людей, которые не умеют играть.

– Я вообще не понимаю, что может быть смешного в толпе грубых куртизанов, пытающихся изображать артистов, – хмыкнул Ткач.

Джейсон пожал плечами.

– Здесь говорится, что все господа… Очередной порыв ветра и оловянный привкус снега…

– …В Анк-Морпорке хохотали над этой пьесой несколько недель кряду, – сказал он. – Она шла на Брод-авеню целых три месяца.

– А что такое Брод-авеню?

– Там находятся все основные театры. «Дискум» – главный из них.

– В Анк-Морпорке палец покажешь – и будут смеяться, – буркнул Ткач. – Там, небось, нас всех деревенскими дурнями считают. Ведрами хлещем укипаловку, распеваем дурацкие народные песни – ну что с нас взять? У нас ведь всего три мозговые извилины, да и те прижались друг к другу, чтобы согреться…

– Кстати об укипаловке, кувшин передай.

– Сволочи зажиревшие!

– Ну! Они, наверное, не знают, каково это, холодной зимней ночью засунуть руку по плечо в коровью задницу. Ха!

– Во-во, да откуда им это… Кстати, о чем ты говоришь? У тебя же нет коровы.

– Нет, но я-то знаю, каково это.

– А-а… А еще… Еще… Еще они не знают, каково это идти по залитому навозом двору, они, небось, не переживали ужасного момента, когда один сапог уже завяз, а ты стоишь и болтаешь ногой, точно зная: куда бы ты ее ни поставил, все равно провалишься.

Глиняный кувшин нежно побулькивал, когда его передавали из одних нетвердых рук в другие.

– Точно, эт' точно. А ты видел, видел, как они пляшут? Повеситься можно…

– Что, пляшут в городе?

– Ну, по крайней мере в Сто Гелите. Толпа жирных волшебников и купцов. Целый час наблюдал за ними, а они даже ни разу животами не коснулись…

– Придурки городские. Понаедут сюда, отнимут нашу работу…

– Не глупи. Откуда им знать про настоящую работу?

Снова забулькал кувшин, но уже более глухо, указывая на то, что пустоты в нем куда больше, чем укипаловки.