Внучка берендеева. Второй семестр - Карина Демина

И не для домашней работы берут.

Вот и… нагуляла дитя? Подурнела? Так ведь и тут удача выпала, не скинул хозяин в дом дурной, деньгу отрабатывая. И плод не выбил, продал человеку хорошему. Тот, сказывали, пусть и строг собою, а как родился Емелька, то велел ему кормилицу сыскать, будто барчуку.

А к мамке лучших целителей кликнул.

Как очуняла, то и повел в храм.

Честь по чести.

Ох, что тогда было… сам-то Емелька не видел, но сказывали… будто Матрена Войтятовна прибегала и крепко ругалася, грозилася даже, дескать, рабыня-красавица дурною волшбою хозяина розуму лишила и надобно не в храм ее, а в прорубь.

Только не послушал хозяин.

Осерчал.

Вольную справил. А Емельку холопом приписал. Но ведь не отдал же, не продал скоморохам или бабам, которые детишек для всяких темных дел некромантических скупают. Уж после-то Емелька всякого наслушался, оттого и благодарен был хозяину за ласку.

Дорастили.

На конюшню сослали… так оно и понятно, у матушки вона сынок законный народился, в котором и она, и хозяин душеньки не чаяли. Кровиночка… поначалу-то обидно было, до слез, до тьмы перед глазами. А дед Вельча, к коням поставленный, оплеуху отвесил и велел:

– Радуйся.

А чем радоваться – не объяснил. После-то Емелька и сам понял, на деда глядючи. Тот-то старый, едва ль не древним ему казался. И калечный. Заместо правой ноги – деревяшка. И дед идет, деревяшкою этою по камням стучит. На левой руке пальца три. Глаз один бельмом затянут, зато второй глядит ясно, с хитрецою. От деда пахнет табаком и лошадьми, и вскорости запах этот стал родным, привычным, как и гиштории, которые дед рассказывал охотно.

Сядет вечерком.

Котку на колени подсадит, набьет трубку свою треснутую тытунем, а Емельке кусок хлеба протянет, помятого, в крошке тытуневой. Но за день Емелька так умается, оголодает, что слаще этого хлеба нету… и говорит.

О людях.

О землях дальних.

О зверях всяческих, которых свидеть довелося. А Емелька слушает, и как-то вот… дед отошел зимою, благо не дожил до пожару и до того, как коней продавать стали. И как схоронили, то Емелька при конях один остался, после уж хозяин Гришку прислал. Тот-то гонорливый был, злой… но худо-бедно, а поладили. Не желал ему Емелька смерти, а что имя взял, так за то перед Божинею ответит.

Он бы рассказал о том тени, только знал – не будет слушать. Да и рассказчик из Емельки не ахти, вон, Егор так ничего и не понял, хотя Емелька и так объяснить силился, и этак. Ерема только вздохнул, а Евсте и вовсе будто бы все равно.

Только Еська сказал:

– Беззлобный ты человек… – и прилип листом банным, приглядывая, значится, как бы кто Емельку не обидел. А кто обидит?

Ровные все.

Так им сказано было, и не кем-нибудь, а царицею. Ее-то Емелька как увидал, так прям и заробел. Мыслимое ли дело! А уж что ею сказано было… сперва и не поверил.

Разве ж возможно такое?

А она самолично, своею рученькою ножичек малый протянула.

И камень зачарованный.

Вспыхнул тот камень, когда на него капля крови упала. Вспыхнул и погас, и значится, правду сказала, хоть бы правда этая в Емелькиной голове не умещалася. Он-то после седмицу спокойно спать не мог, с боку на бок ворочался и другим мешал, пока Еська не велел:

– Угомонись. Кровь как кровь. Много тебе от нее пользы было?

Может, и не было вовсе, да… разве ж можно говорить, что обыкновенная она? Это Еська не со зла… вор, человек вовсе безбожный, без почтения, но и он – дитя Божинино, не Емельке судить. А кровь… всяк ведает, что Божиня детей своих равными сотворила, из глины и огня, из ветра и воды. Но не способные они были миром жить, все ругалися, искали, кто правдивей, кто сильней, кто смелей. С того и выходили бойки. И тогда Божиня отыскала дитятко чистое, ликом и духом светлое, да и благословила его своею кровью. С того и выходит, что царь не просто так над иными стоит, он Божинею поставленный порядок блюсть и приличия всяческие, чтоб жили люди в царствие Росском по правде, по уложению. И кажное слово его – слово Божинино.

Воля его…

– Может, так оно и было. – Еська перебрался к Емельке на кровать и обнял. – Давно. Сколько лет прошло? Сотня? Две? Ныне и люди иные, и цари… а кровь… Емелька, просто забудь.

Емелька старался.

Нет, не забыть. О таком забыть неможно. Но раз уж выпало так, что и он, холоп дурной, благословение Божини обрел, то значится, достойным оного быть должен. Учиться? Учился. Из шкуры лез, хотя ж ему учеба тяжко давалася. Он и грамоты не разумел сперва. И учителя вздыхали, кривилися. Им-то Егор с Евстей милей, которые кажное слово на лету хватают да еще и вопросы хитровымудренные задают. Мол, отчего все так, а не этак… Еська помалкивает, да и он учен… прочие… изо всех только Емелька – чурбан строеросовый.

И голова дубовая.

Не лезла в нее наука. Еська помогал. И так старался, и этак, а все одно не лезла… Егор только посмеивался: дескать, куда холопу с боярами равняться? Правда, потом его побили. И не один раз били, больно заносчив был… но кому с того легче?

После уж, как с грамотою справился, и легче стало. Книги читать стал. Они, что дедовы рассказы, удивительны. В каждой своя гиштория, иные скучны, навроде нынешних, про магию да чертежи, иные – про дни минулые – интересны, но главное, что книг этих в библиотеке Акадэмии превеликое множество.

Надолго хватит.

…еще б со страхом своим справиться. И с тенью этою…

– Уходи, – попросил Емелька. Он-то драться был непривычен, неудобственно было живого человека бить, однако ж тень, ежель подумать, не человек вовсе. И пришла с дурным.

На братьев клевету принесла.

На матушку.

– Я уйду, не бойся…

– Я не боюсь, – ответил Емелька, кулаки сжимая.

Он и вправду не боится, не тени… только и она Емельки не испужается.

– Знаешь ли ты, что после пожару сестрица отчима твоего на месте дома сгоревшего иной поставила? Не дом – терем целый…

Божиня ей судья.

И сестрица ейная, чье имя Емелька и в мыслях произносить стерегся.

– И две лавки, помимо братовой, открыла… откудова деньги?

Емелька плечами пожал.

Нашла небось кубышку братову. Он-то купцом удачливым был, будто и вправду Божиня за доброту его к матери Емелькиной отплатила. До свадьбы-то, сказывали, перебивался худо-бедно, как иные, а после прикупил за сущие гроши груз у одного иноземца, а там и шелка всякие, и атласы, и бархаты, и многое иное, что с выгодою продал. Так и пошло у него, золото к золоту…

А тратить не тратил.

Копил для деток.