Благословение Пана - Лорд Дансени

вскинула голову, и обвела взглядом церковь. Миссис Эйрленд сидела на краю у самого прохода, как раз напротив того места, где стояла Лили в этот миг славы: она потянулась к бунтарке, чтобы удержать ее, но неверная старческая рука едва коснулась Лилиного платья и схватила только воздух. А Лили прошествовала между рядами к двери – словно невеста тореадора, покидающая арену, над которой все еще гремят аплодисменты; словно королева фейри, c восходом луны выходящая из лесу в погоне за каким-то магическим зверем, которого вспугнула ее свита; как царственная жрица, только что посвященная в таинства, которые ей предстоит постигать в одиночестве. Если поступь и посадка головы способны намекнуть на одно, другое и третье, Лили, идя по проходу, на это все как раз и намекала, поражая воображение односельчан.

А

– Лили, – охнула миссис Эйрленд, обнаружив, что рука ее пуста, – из церкви во время службы не выходят!

Но тут миссис Эйрленд поманил тот самый мотив – нет, не то чтобы ноты как таковые, но холм Уолд, освященный нездешней музыкой, вдруг засиял вдалеке, густо-зеленый, испещренный синими тенями, в золотой дымке того самого оттенка, что словно бы мерцал и переливался между земными угодьями и волшебными холмами в сказках, которые ей рассказывали, когда она была еще девочкой. Казалось, Уолд зовет ее – зовет прийти прямо сейчас, не мешкая; зовет бросить запряженную пони двуколку, что ждет у крыльца, и пешком подняться вверх по склону, да не по пологой тропе, что вела к ее особняку, но напрямую к лесу и через гребень; зовет пробежаться, как когда-то в далекой юности, беззаботно и весело, позабыв о бремени лет и обо всем, кроме этой музыки.

Юноши и девушки толпой хлынули из церкви, уже не заботясь о благовидном предлоге, – теперь, когда ушла Лили.

Викарий умолк – в наступившей тишине слышались только торопливые шаги. Он оглянулся на миссис Эйрленд, словно в надежде, что ее пример хоть кого-нибудь да остановит и он продолжит проповедовать немногим оставшимся.

Миссис Эйрленд деловито собиралась – молитвенник, псалтирь, сумочка, парасолька. А затем пробормотала вслух:

– Как давно это было… – И никто из тех, кто ее услышал, не понял, о чем она. Маленькая, опрятная старушка встала – и чинно засеменила прочь.

Анрел все говорил. Он уже не призывал прихожан вспомнить старые сады в мерцающих сумерках былых времен – отраду последних лет жизни для всех тех, кого знали собравшиеся и кто упокоился в вере на церковном кладбище, под гигантскими тисами. Есть ведь афоризмы, цитаты, сентенции и поучения, повторяющиеся из раза в раз в проповедях тех священников, в чьих честных сердцах нет ни искры ораторского искусства. Анрел уже понял, что побежден. Ему ничего не оставалось, как только продолжать проповедовать, как ни в чем не бывало. Вот он и повторял избитые афоризмы и в зубах навязшие присловья в спину последним убегающим прихожанам, под перестук их каблуков по проходам. Решительно и мужественно сдерживая слезы в голосе, викарий произносил голые, сухие фразы, ткань которых некогда удерживала в себе мысли. Он проповедовал до тех пор, пока не разошлись все, кроме Августы. Только она одна все еще оставалась с ним. После такого сокрушительного поражения стойкая преданность жены служила ему слабым утешением.

Пора было заканчивать. Викарий кое-как собрал воедино свои жалкие фразы и довел их до какого-никакого заключения – слушала его только Августа.

Прозвучали последние слова проповеди; но не успел викарий оборотиться к алтарю для завершающего благословения, как Августа поднялась с места и последовала за остальными.

Глава 31

Яблоневые леса

Анрел снова оглядел церковь и не увидел ни души; торопливые шаги Августы затихли вдали, и в наступившей тишине он простер руки к алтарю и проговорил заключительные слова. Когда же произнес он «аминь» и служба закончилась, под сенью колонн в дальнем полутемном уголке церкви явственно послышался одобрительный голос:

– Замечательно! Просто замечательно!

На мгновение Анрел словно окаменел; затем, спустившись с кафедры, заглянул за колонну – там, в одиночестве, на самой последней скамье сидел Перкин – сидел, наклонившись вперед и обеими руками стискивая посох. Всеми брошенный викарий бегом кинулся к нему.

– Перкин! – воскликнул он.

– Я самый, – кивнул тот. – Отличная была проповедь!

– Но меня даже слушать не стали. Они все ушли. Я проиграл, – вздохнул Анрел.

– Тссс, – шикнул Перкин. – Еще не вечер.

– Но они ушли, – настаивал Анрел. – Все ушли на холм. Даже… – Он не нашел в себе сил договорить.

– Верно! Все ушли, – глубоким, звучным голосом подтвердил Перкин. Глаза его лукаво поблескивали.

– Ох, что ж вы не подоспели раньше? – воскликнул викарий.

– Мне воспрепятствовали силы, о коих миру ничего не ведомо.

– Тогда как же вы сюда добрались?

– А я их победил, – хмыкнул Перкин.

В этот момент полного краха викарий смог только повторить:

– Ох, что ж вы не подоспели раньше?

– Так вы и сами отлично справляетесь, – пожал плечами Перкин. – Проповедь была что надо.

– Но ведь все сбежали, – сетовал Анрел.

– Вы отлично подкрепили их иллюзии, – возразил Перкин. – А людям, видите ли, без иллюзий никуда.

– Подкрепил, как же! – воскликнул Анрел. – Да они от всего отреклись!

– А это потому, что другая иллюзия сильнее, – объяснил Перкин.

Анрел застонал.

– Ну да, – закивал Перкин. – Когда вы подкрепили ваши иллюзии, ему пришлось подкреплять и свои тоже. Вы разве не слышали его флейту? Так что теперь на земле стало больше хороших иллюзий. Вот и славно.

– Он? Кто такой он? – пробормотал Анрел.

– Ну тот, другой, о котором вы говорили.

– Враг! Ох, нечистый дух, кто, как не он, – простонал викарий.

– Иллюзии у него неплохие, – утешил Перкин.

Но Анрел, не отозвавшись ни словом, повел гостя в ризницу по проходу между рядами опустевшей церкви. Он опасался, что теперь ему уже не поможет даже изобретательный ум этого необыкновенного человека, однако ж и помыслить боялся о том, чтобы расстаться с Перкином и снова оказаться лицом к лицу с одиночеством. Вместе вышли они из ризницы и зашагали к дому священника. Перкин впадать в отчаяние явно не собирался, так что слабый отблеск надежды осиял и Анрела, невзирая на все, что внушали ему поражение и здравый смысл.

Перкин снова заговорил об иллюзиях.

– Видите ли, вам без иллюзий никак. Если иллюзий нет, за пределами Земли об этом сразу прослышат. Да-да, и даже с обратной стороны Нептуна.

– Тогда почему у вас-то иллюзий не осталось? – с горечью выпалил Анрел.

– У меня-то? Да потому, что я все иллюзии насквозь вижу. Все, кроме одной. Да и та