Граница горных вил - Ксения Тихомирова

Но меня уже настигло запоздалое озарение. Я посмотрел, как Кэт исчезла меж темных зарослей и зданий, и тихо cпросил:

— Может быть, мне стоит вернуться на восьмой пост? Вдруг я там что-то забыл?

— Не стоит, — вздохнула Бет. — Ты ничего не в силах изменить.

— Но ты же сама говорила, что он еще мальчишка! Не лучше ли развести их сейчас, а там, глядишь, как-нибудь обойдется?

— Не обойдется. Если ты помешаешь ей сегодня, она достанет его завтра. Ему придется с этим как-то справиться. Она от него не отстанет. Я знаю Кэт.

О том, как проходил этот тяжелый разговор, я, как ни странно, все-таки узнал. Гораздо позже и в общих чертах. Деталей ни один из них не захотел бы вспоминать, что называется, под дулом пистолета. Насколько я мог догадаться, Кэт «понесло», и она, видя перед собой растерянного и даже, наверно, испуганного мальчишку, все равно выговорила (если не выкрикнула) свои главные — и ненужные ему слова. Ответ скорей всего звучал смятенно, но все-таки определенно:

— Нет, Кэтти, я не тот… ты же сама видишь… мы просто все друг друга любим… и тебя, и Бет…

Кэт и тогда еще решилась что-то возразить — пронзительное и невыносимое. Пыталась рассказать, что делается с ее сердцем, стоит ей где-нибудь заметить знакомый легкий силуэт, или когда ей вдруг перепадет немного света от его улыбки, или тепла от глаз, рисунка, шутки… Да просто два слова в пересменок между алгеброй и английской словесностью. Но тут она получила бесповоротный и решительный отказ:

— Да нет же! Твой жених будет лучше меня! А я все равно… все равно что женат. Я дал слово и не возьму его назад. И не хочу брать! Ты ведь знаешь…

Кэт хватило на то, чтобы не расплакаться прямо в дежурке. Она вылетела оттуда вихрем и убежала прочь. А утром уехала в неизвестном направлении — куда-то подальше от счастливой Иллирии. Андре же «мрачно пошел спать», как сообщил мне пробегавший мимо Милош. Услышав это и прикинув, что к чему, я позволил себе, вытянувшись на диване, уткнуться носом в подушку и тихо взвыть:

— Ох, как все плохо!

Я думал, что Бет меня не видит и не слышит. Однако она тут же явилась на мой вой, села рядом, спросила с тревогой:

— Тебе плохо?

От неожиданности я перевернулся на диване.

— Нет. Мне-то что? Мне, в общем, хорошо. С Кэт плохо. И плохо то, что я вмешался и еще больше все испортил.

— Как это ты все испортил?

— Да так! Не говоря уж о том, что спровоцировал ее на это никому не нужное объяснение… Но раньше, до моего появления, вы с Кэт были в одинаковом неясном положении. А теперь, как она сама говорит, нас двое. И я даже не знаю, что она может натворить с горя и одиночества.

Бет помолчала. Я чувствовал, что у нее наберется не так уж много сочувствия для сестры. Бет, в самом деле, ответила довольно жестко:

— Мне кажется, тебе досталось сполна и одиночества, и горя, но ты же ничего не натворил. И никто над тобой, наверно, не причитал. Кэт любит считать себя очень сильной. Вот пусть ей это и поможет!

— Мне все-таки, наверно, было проще.

— Чем? Тем, что тебя предавали?

— Ну и что? Я мужик, у меня шкура толще.

— Оно заметно.

Бет помолчала, потом объяснила, сцепив пальцы в нервный замок:

— Принимай это, как хочешь, но у меня не получается иначе. Я всегда думаю сначала о тебе, а потом уже обо всех остальных. Когда ты чем-то огорчен, мне тоже плохо. Поэтому я знаю, какая у тебя шкура. Кэтти интересовалась, за что я тебя люблю? Могла бы спросить у меня. Я бы ей объяснила, что за морщинки.

Тут уж я сел: больно крутой пошел разговор. Бет расстроилась не меньше, чем я, и потому ее, наверно, «понесло», почти как Кэт:

— Ты тоже совсем еще мальчишка, особенно когда скачешь с ребятами по карнизам. Но у тебя морщинки возле глаз, и на лбу, и здесь, у рта.

— Они уже давно.

— Я знаю. Они были, когда ты появился в первый раз. Издали их не видно. А вблизи кажется, что ты прячешь какое-то горе. Я пришла тогда домой, села у зеркала, но видела в нем не себя, а тебя — твое лицо. И я подумала, как это просто и понятно: полюбить — значит, увидеть морщинки.

Я не нашел ответа. Да и при чем тут слова?

Скажу сразу, что Кэт вернулась дней через десять. Внешне она выглядела очень спокойной и даже как будто повеселевшей. Что за этим скрывалось, знала только она сама. Как ни в чем не бывало она деятельно и толково занялась организацией обещанного лагеря. Меня это отчасти успокоило. По крайней мере, пока здесь будут жить чужие воспитатели, границы перекроют, и на некоторое время восторжествуют тишь да гладь, а я получу передышку для каких-то осмысленных действий.