Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.

— Мы лето прожили вместе. Я твои утренние арии в душе терпела. И ты смеешь думать, что я не захочу сделать тебя человеком?

В комнате стало тихо. Очень тихо. Даже часы, кажется, перестали тикать.

Камиль стоял, опустив плечи, и смотрел куда-то в пол.

— Я не... — начал он и запнулся. — Я не думал, что... что ты... — он поднял на меня глаза. В них больше не было сарказма. Был просто растерянный человек, который не знал, как попросить о помощи.

— Ты не подумал, что я тебя люблю? — тихо спросила я. — Как друга или как брата.

Он молчал.

— Дурак ты, Камиль, — сказала я, шагнула к нему ближе и обняла. Его руки всё же обвили мою спину, и он выдохнул.

— Прости, — прошептал он куда-то мне в макушку. — Я... не привык, чтобы кто-то... чтобы меня...

— Знаю, — я отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Но пора привыкать.

За моей спиной кашлянул Максим. Мы с Камилем одновременно повернулись к нему. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, с улыбкой, которая была одновременно и счастливой, и немного злой.

— Вы тут много-то не обнимайтесь! Это моя девушка, а у тебя своя имеется.

Камиль хмыкнул. Впервые за эту долгую, тяжёлую неделю.

— Хорошо, страж.

Он отстранился, и я увидела, как его лицо медленно меняется. Сарказм, который служил ему броней, сползал, обнажая уязвимость. А с ней и надежду.

— Ну что, готов вновь стать человеком? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Есть у меня идея, как правильно загадать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом закрыл глаза и выдохнул.

— Давно готов, — сказал он тихо.

Эпилог

В квартире Варвары. Год спустя

Октябрь в этом году выдался на редкость щедрым. Солнце висело над Москвой низко и приятно грело. И даже вечные пробки на Садовом не раздражали, а казались неотъемлемой частью какого-то большого, уютного действа. Я поймала себя на мысли, что напеваю, раскладывая по тарелкам оливье, которое Камиль называл «гастрономическим преступлением против человечества». Однако, это не помешало ему уминать салат за обе щеки в Новый год, делая вид, что его заставляют силой.

Квартира пахла моими любимыми мандаринами и выпечкой. На полке, где раньше стояла шкатулка, с которой собственно все и началось, теперь красовалась ваза с пушистыми ветками. Света притащила с какой-то своей выставки, и сказала, что «это инсталляция про быстротечность счастья». Я не спорила. За этот год я научилась не спорить по пустякам. Берегла силы. И нервы.

— Макс, неси шампанское! — крикнула я в сторону кухни. — И смотри, чтобы Камиль снова не начал колдовать. В прошлый раз гости вместо тоста полчаса наблюдали, как его бокал танцует ламбаду.

Из кухни донеслось басовитое: «Это был художественный перформанс, Варвара! Твоё поколение просто не доросло до понимания высокого!»

Эх! Ничего не меняется!

Максим появился в дверях с двумя бутылками в руках. За год он почти не изменился. Всё так же устало-добрые глаза, лёгкая щетина, которая делала его похожим то ли на художника, то ли на бандита. Только счастливее стал. И морщинки вокруг глаз разгладились.

— Там твоя бывшая собственность? — спросил он, кивая в сторону балкона.

— Камиль? Да, курит. — я вздохнула. — Говорит, что я его нервирую своей суетой. Это при том, что это он сам уже четвёртый раз перекладывает вещи в роддом. Хотя у Светы только шестой месяц!

Максим усмехнулся, поставил бутылки на стол и вдруг, без лишних слов, подошёл и поцеловал меня в висок. Просто так. От этого жеста я всегда млела, хотя мы уже год как жили вместе. И четыре дня, как помолвлены.

— Ты чего? — спросила я тихо.

— Да так. Хорошо, что ты у меня есть, — ответил он.

С балкона донёсся шум. Сначала приглушённый спор, потом звонкий, смешливый голос Светы, а следом — возмущённое фырканье Камиля.

— Я же тебе говорила, не трогай сигареты! — кричала Света, вваливаясь в комнату.

Она была прекрасна в своём нелепом, огромном, вязаном платье песочного цвета, из-под которого торчали ноги в пушистых шерстяных носках (Камиль утверждал, что это «варварство»). Живот у неё уже заметно округлился, а походка стала такой по-пингвиньи милой.

За её плечом возник Камиль. Без привычной льняной рубашки, а в простом свитере грубой вязки, который явно связала сама Света. Он выглядел… как обычный мужчина. Уставший, немного нервный, с тёмными кругами под глазами. Но живой. Без той вечной, вселенской тоски, которая была его вторым «я» целых четыре тысячи лет.

— Она спрятала мои сигареты, — пожаловался он мне тоном ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. — И утверждает, что никотин вреден для внутриутробного развития. Хотя я ей сто раз объяснял, что моя магия…

— Колдовать тебе нельзя, — перебила Света, усаживаясь в кресло и тяжело дыша. — Ты же сам говорил. После того как Варя загадала желание, у тебя что ни заклинание — то крякозябра.

Камиль насупился. И правда, «хитрость», которую он устроил в тот день, когда я подарила ему свободу, дорого ему обошлась. Бессмертие он потерял, это да. Теперь мается с давлением и вечно мёрзнущими ногами. А способность колдовать… осталась. Но как-то криво. Иногда вместо того чтобы зажечь свечи, он устраивал фейерверк из искр, от которого разлеталась посуда. Иногда вместо того чтобы наколдовать ужин, превращал картошку в ежей. Живых, колючих и возмущённо пыхтящих. Ежи, кстати, потом жили у них в ванной целую неделю, пока Света не нашла им новый дом.

— Я же сказал, что это временно! — буркнул Камиль. — Организм перестраивается. Четыре тысячи лет привыкал к одному режиму, а тут… бац, и всё по-новому.

— Ага, — хихикнула Света. — «Бац». Как в прошлый раз, когда ты пытался сделать мне чай с ромашкой, а у нас из крана целый день лилась газировка.

— Это была диетическая газировка! — возмутился Камиль. — Полезная!

— Камиль, в ней было два килограмма сахара на литр!

Я закатила глаза. Максим уже открыл шампанское и разливал по бокалам. Пена шипела, пузырьки лопались, пахло яблоками и миндалём.

— Так, — сказал он твёрдо. — Хватит ссориться. Мы тут собрались по другому поводу.

Да, повод