Корниловец - Валерий Большаков

— В укрытие! — заорал Марков, призывая своих под высокую насыпь железной дороги, проходившей по заливным лугам. Впереди смутно виднелась станица, опоясанная речкой Шебш, протекавшей в невысоких, но отвесных берегах. Мост через неё был один.

— Да не бойтесь вы пуль, — убеждал добровольцев Сергей Леонидович. — Если суждено, то она найдёт нас везде, не судьба — так и в жарком бою уцелеете. Я никогда не берёгся пули и вот, видите, цел!

Взрывом гранаты накрыло бежавших пулемётчиков.

— Возьмите, возьмите, ради бога, — застонал раненый корниловец саженного роста, — господа, куда же вы?

Один белогвардеец пробежал мимо него, будто не замечая, а другой на ходу бормотал, неловко оправдываясь:

— Ну куда же мы возьмём? Мы идём на новые позиции…

— Не христиане, что ль, вы?! — надтреснуто закричал корниловец.

— И правда? — буркнул Авинов. — Возьмём, господа?

Вчетвером уложили раненого на железнодорожный щит. Тащить было тяжело, а корниловец стонал и скрипел зубами — левую ногу ему раздробило.

— Ой, братцы, осторожно, о-о!

Боясь уронить щит с раненым — пальцы онемели и готовы были сорваться, — Кирилл добежал-таки до железнодорожной будки подобия медпункта.

— Сестра, вот, гляньте, пожалуйста.

— Сейчас, сейчас, — хладнокровно отвечала сестра милосердия, уже выработавшая в себе необходимую и достаточную жестокость врача, — подождите, не все сразу. Видите, на позиции я одна, а все сестры где? Им бы только на подводах с офицерами кататься!

Отовсюду летели, жужжали пули, словно целясь в красный крест, а вокруг сестры лежали, сидели, стояли раненые.

— Сестра, воды!

— Сестра, перевяжите!

— Доктора позовите, умоляю!

Сестра, Варя или Катя, Авинов не запомнил, лишь жмурилась и трясла головой. Но нет, это не кошмарный сон, это кошмарная явь…

Кирилл короткими перебежками устремился к своим, сполз по насыпи, оказавшись за спиною у самого Маркова.

— Артиллерия, — процедил Сергей Леонидович, — где эта… такая и растакая артиллерия?!

А Кирилл почувствовал всем телом легчайшее содрогание. Приподняв голову, он всмотрелся в сумрак — там явственно двигалась угловатая и коробчатая масса.

— Поезд, ваше превосходительство!

Марков разразился такими замысловатыми проклятиями, что даже самые грубые натуры пришли в изумление.

Броневой поезд надвигался медленно, но неумолимо — огни его были закрыты, только свет из открытой топки скользил по шпалам.

— Твою-то ма-ать… — протянул Марков и вдруг бросился по насыпи вверх, мимо железнодорожной будки: — Поезд, стой! Такой-растакой! Раздавишь, сукин сын! Не видишь разве, что свои?![85]

И поезд, заскрипев тормозами, остановился. Лязгнул щиток паровозной будки. Ошалевший машинист так и не успел прийти в себя — Сергей Леонидович выхватил ручную гранату и забросил её в кабину. Взрывом выбило стёкла и переколотило приборы. Тут же изо всех вагонов затрещали винтовки и пулемёты, а вот орудия с открытых площадок не успели сказать своё веское слово — полковник Миончинский, молодой офицер-артиллерист, продвинул вперёд две трёхдюймовых пушки и под градом пуль навёл их на бронепаровоз.

— Отходи в сторону от поезда! — закричал Марков. — Ложись!

Трёхдюймовки ударили в упор по колёсам и цилиндрам паровоза, и тот грузно лёг передком на полотно.

— По вагонам… Огонь!

Артиллерийские гранаты рвались, прошибая стенки блиндированных вагонов, и марковцы набросились на поезд — стреляли по амбразурам, взбирались на крыши, рубили их топорами и швыряли в отверстия бомбы. Парочка текинцев, с ними Саид, притащили из железнодорожной будки смоляной пакли — и запылали два вагона. Большевики выскакивали из горящих теплушек, полных удушливого дыма, выбирались сквозь пробитый пол, выбрасывались, обгорелые, и ползли по полотну.

К Маркову подобрался Деникин и пожал тому руку.

— Горячо обнимаю виновника этого беспримерного дела. Не задет?

— От большевиков Бог миловал, — улыбнулся Сергей Леонидович. — А вот свои палят как оглашенные. Один выстрел над самым ухом, — генерал кивнул на смущённого Кирилла, — до сих пор ничего не слышу!

— Пустое! — засмеялся Антон Иванович, — скоро все станем туги на ухо — гаубицы на позиции!

И тут же, словно дослушав Деникина, прогрохотали орудия, залпом накрывая Георгие-Афипскую. И ещё, и ещё!

— Вперёд, ура! С Богом, вперёд!

Часом позже станица была взята, и бойцы разместились в бедных хатках форштадта.[86]В тепле Авинов отогрелся, но заснуть, подремать хотя бы так и не смог — в хате стоял густой туман от испарений сырой одежды, налепленной на печь, и дыхания множества людей, висел тошнотный едкий запах прелой шинельной шерсти и мокрых сапог.

— Здравствуйте, родные! — протиснулся в хату Марков. — Друзья! Нам дан отдых. Отдохнём часика два-три, сколотимся, пополнимся и — в новые бранные дела за Родину!

Ровно два часа спустя, невыспавшийся, с гудящей головой, но в сухом, Кирилл встал в строй — начинался штурм Екатеринодара.

Переправлялись по деревянному мосту[87]— «красные» так спешили отступить, что не успели сжечь его за собою.

Первыми на тот берег Кубани выдвинулись броневики, из пулемётов расстреляв красноармейские посты. За реку двинулись артиллерия и обоз, добровольцы бежали трусцой и ехали — подводы насчитывались уже тысячами. Марковцы прикрывали обоз и раненых.

Показался Марков, герой дня. Генерал шёл широким шагом, размахивая нагайкой, и издали ещё, на ходу ругался:

— Чёрт знает что! Вместо инвалидной команды к обозу пришили. Попадёшь к шапочному разбору… Пустили бы сразу вперёд — я бы уже давно в Екатеринодаре был!

— Не горюй, Серёжа, — ответил ему Романовский, — Екатеринодар от тебя не ушёл.

На своём английском буланом подъехал Корнилов. Его чёрные раскосые глаза блестели как угольки, посматривая в сторону кубанской столицы, губы кривились улыбкой предвкушения.

— Генерал Казанович и атаман Каледин двинутся в атаку вдоль Екатеринодарской дороги, — сказал он. — Врангель атакует западную окраину города, наступая на Черноморский вокзал. Еще левее пойдёт конница Эрдели — в охват города с севера и северо-востока. А вам, Сергей Леонидович, я поручаю артиллерийские казармы.