Ветер странствий - Ольга Ружникова

Чем луна лучше солнца? Таинственная и загадочная? Элгэ ее не то чтобы боялась, но испытывала тревогу — всегда, с раннего детства. Еще прежде бессонных ночей — в ожидании родителей.

Долгие, как вечность и сама смерть, ночи у окна. Как смерть и как горе. Когда бездонное небо покинули облака, зато луна наливается темной, жадной силой…

Философы говорят, у пятнистого светила ночи нет собственного света. У солнца есть, у звезд — тоже, а вот у луны — нет. И если когда-нибудь солнце исчезнет — не станет и ее. Как воспитанниц Кармэн — без ее защиты. Даже считавших себя умнее покровительницы.

— Ваш хозяин пощадил хоть одну… лучшую любовницу подлунного мира?

— При мне — никого. И другие, кто живет здесь дольше, говорят, что и раньше — нет.

— Тогда — зачем?

— Неужели лучше просто умереть?

Лучше — не «просто». Лучше — перегрызая горло врагу. А еще предпочтительнее — глотку порвать, а самой выжить.

Но если уж нет выбора — так хоть не вымаливать пощаду. Особенно, если никому до тебя это не удалось.

Дикий звериный вопль потряс особняк. Мари рывком прижалась к боку Элгэ. Та инстинктивно-защищающим жестом обвила дрожащие плечи следующей жертвы Кровавого Пса.

Бабы вздрогнули. Кто-то явно, прочие — внутренне. Одна рухнула на колени, воздела руки и лик к равнодушному потолку. К розовым расписным перекормленным детишкам с крылышками.

Еще несколько даже не отвлеклись от вышивания — шелком и золотом. Привыкли.

Если здесь найдется голодная тварь — Элгэ почти готова сдаться ей на прокорм. Та хоть просто жрать хотела.

Увы, твари заняты. А Юстиниан упокоен окончательно и бесповоротно. Навеки.

Надо было нарушить побольше клятв.

— Началось… — прошептала девочка.

— Сколько это продлится? — простонала одна из новеньких. Чуть старше Мари.

Наверное, купленная или сворованная после седьмого дня прошлой недели.

— До утра, — равнодушно дернула плечом ближайшая вышивальщица.

— Что… что она сделала⁈ — слезы навернулись на прекрасные глаза.

У Поппея все невольницы — красавицы. Другие на его вкус просто не подойдут.

— Какой-то гладиатор подарил ей апельсин.

— И всё⁈

— В прошлый раз была разбитая пиала… — всхлипнула Мари.

3

Элгэ еще никогда не была в настоящей тюрьме.

Монастырь с благожелательнейшими в подзвездном мире инокинями — это никак не тюрьма. Там узнице не хватало только новых книг и свободы.

Вилла принца Гуго — это плен со всеми вытекающими. Но не тюрьма и не пыточные застенки.

Впрочем, вилла могла ими стать. Просто шанса не выпало.

Но герцогиню Илладэн никогда не запирали в подлинной камере. В соседней с пыточной. Где слышно всё.

И, наверное, было бы легче — окружай Элгэ сейчас солома, нары, грязный чан для… отходов. Или вонючая дыра в полу. Но всё, что здесь есть, — это прохладный бассейн, тончайшие шелка и восточные ковры.

Отныне герцогиня Илладэн станет спать только под открытым небом. Или в палатке. А купаться — исключительно в открытых водоемах.

Дверь заперта. За ней — холуи Поппея Августа. И они, в отличие от гуговцев, не пьяны. И не разжирели.

За окном — тоже солдафоны. Вышколенные. И леопарды с собаками. Натасканными. И голодными.

Что остается? Пройти сквозь стены, пол или потолок?

Не помешало бы оружие. Но всё, что удалось спрятать, — острая шпилька. Ею можно убить, но лишь одного. Причем — неожиданно.

А вот пробиваться сквозь хоть полдесятка солдат… лучше, чем совсем безоружной. Но хуже, чем с самым завалящим кинжалом. Даже самым тупым — выделки Центральной Ланцуа. Или Южной Ритэйны.

Шелка на стенах, шелковые туники рабынь. Шелковые наряды наложниц…. тоже не свободных. Мерзко переливается лимонно-желтый шелк на самой Элгэ! Полупрозрачный.

Ей идет зеленое. Или алое. Черное, темно-фиолетовое, лиловое. Особенно — бархат. Но не желтое и не розовое!

Впрочем, так меньше шансов на внимание… господина, чтоб ему! А еще лучше подошел бы глухой северный наряд Ритэйны. Или восточный — с закрытым лицом. И плевать, что в нем тут от жары живьем сваришься.

Где-то далеко — не дотянуться! — солнце играет на башенках Арганди…

Не дотянуться — потому что Арганди уже нет. Кто именно его разрушил — гуговцы или регулярная армия Ормхеймского Бастарда? Как когда-то — Вальданэ. И Ильдани.

Зато где-то есть море! Не Сантэйский залив, а настоящее. Изумрудное, бирюзовое, лазурное — под ослепительно-сапфировым небом! Уж его-то точно никому не загубить. Ни море, ни небо.

А на берегу рубинами горят гранаты…

А если нет ни Арганди, ни самой Дамарры, ни Вальданэ, ни Ильдани, ни даже родового замка Илладэн? А теплое, ласковое море — невозможно, недостижимо далеко? Никуда не выйти и никого не спасти? Сейчас.

Значит, всё — потом.

Свернуться клубочком — усталой пантерой. Или змеей — в Квирине больше подойдет это обличье. А уж для насквозь прогнившей Сантэи… Она — как переспелый фрукт. Внутри уже смердит червями.

Элгэ поудобнее устроилась на пушистом ковре. Потянула под голову розовую подушку-пуфик.

— Что ты делаешь⁈ — изумленно захлопала ресницами будущая жертва Кровавого Пса. Под звериный рев нынешней.

— Не видишь? — дернула плечом давно покойная герцогиня Илладэн. — Спать ложусь.

— Сейчас⁈

— Да. Сегодня тебе зелье не понадобится. Сварим завтра. А сегодня я высплюсь.

В глазах девчушки отразилась вся чудовищность поведения самозванки-банджарон. Увы, Элгэ всегда было плевать на мнение других — кроме самых близких. Но Александра ее сейчас не видит, Кармэн бы поняла, а Алексис и Диего сами поступили бы так же. И Виктор. И, наверное, Октавиан.

А вот утонченный Лоренцо наверняка был бы шокирован. Не меньше Мари. Если даже не больше.

Спать, спать, ничего не видеть и не слышать. Хоть ненадолго. Когда-то Элгэ боялась не проснуться в случае опасности…

…Стремительной стрелой — бегство через Эвитан. Замок Адор, вилла Амерзэна, особняк Мальзери, табор банджарон…

Теперь Элгэ проснется — можно не беспокоиться. А пока пусть будут сны. Про Илладэн, Вальданэ, Дамарру и Арганди. Про море, солнце, вишневые сады и алые гранатовые рощи…

Глава 5

Глава пятая.

Квирина, Сантэя.

1

Проснулась Элгэ мгновенно, рывком. Арганди исчезает в туманной дымке — больше характерной для Ритэйны. Или Лиара.

А в сантэйской реальности окружают осточертевшие шелковые тряпки и хнычущие гаремные бабы.

Больше не вышивает никто. Многие плачут. Другие молятся. Третьи — и то, и другое. Остальные — кто молча