Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

— Он угрожал вам? Оружие видели? — спросил Максим, когда я закончила.

— Нет. Никаких угроз. Только… раздражение. И сарказм. Много сарказма.

— Понятно. — Он обменялся взглядом с напарником. — Вы оставайтесь здесь. А мы войдём и поговорим с ним.

Я протянула ему связку ключей. Моя рука всё ещё дрожала. Он взял её твёрдо, и его твердые, чуть шершавые пальцы на миг коснулись моих. Такое неожиданное, простое человеческое прикосновение оказалось очень приятным.

— Всё будет в порядке, — тихо сказал он, ободряюще сжав мои пальцы.

Они подошли к двери. Молодой встал сбоку, когда Максим вставил ключ и повернул. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда.

Дверь открылась. Внутри было тихо. Я замерла, почти не дыша.

— Полиция! Выходите! — чётко скомандовал Максим, и они вдвоем с напарником скрылись в тёмном прямоугольнике прихожей.

А я стояла на холодной ступеньке, прислушиваясь к каждому шороху из-за двери и пытаясь загнать обратно тот хаос, что ворвался в моё идеальное утро. Внутри всё кричало: пусть это будет просто псих. Пожалуйста, пусть это будет просто псих. Любой ценой.

Прошло всего несколько минут, но мне показалось, что вечность. Я слышала приглушенные голоса из квартиры, но не могла разобрать слов. Ни криков, ни звуков борьбы. Только ровный, спокойный гул мужской речи. И один голос, тот самый, бархатно-самодовольный, выделялся среди других. Я напрягла слух. Похоже, мой утренний гость развлекался, цитируя полицейскому древнешумерские законы.

Наконец, в дверном проеме показалась фигура. Сначала вышел молодой полицейский, красный от возмущения. Он вышел, обернулся, держа дверь открытой. Вслед за ним появился Максим, а рядом с ним — он.

Незнакомец вышел спокойно, с достоинством, словно не его сопровождали в участок, а он сам любезно согласился пройтись с полицейскими. Он даже не выглядел взволнованным. Напротив, его усталое, недовольное выражение лица сменилось на оттенок скучающего интеллектуального превосходства, как у учёного, которого оторвали от важного исследования ради какой-то бюрократической ерунды.

Он шагнул на площадку, его взгляд сразу же нашёл меня, прижавшуюся к стене. В его глазах мелькнуло то самое раздражённое веселье, словно он наблюдал за особенно забавным экспериментом.

— Вот видишь, — произнёс он, обращаясь ко мне, будто продолжая наш прерванный разговор. — Я же предупреждал. Теперь будет бумажная волокита, бессмысленные вопросы и потраченное впустую время. Надеюсь, ты довольна.

— Помолчите, пожалуйста, — ровным, но твёрдым тоном сказал Максим, мягко взяв его под локоть и направляя к лестнице. — Гражданин добровольно согласился проследовать для дачи объяснений, — ровным голосом констатировал Максим.

Его взгляд встретился с моим, и в его усталых, серо-голубых глазах я на секунду увидела что-то вроде понимания, даже сочувствия. «Вот ведь ситуация, — словно говорили эти глаза. — Умная женщина, а приходится разбираться с таким».

Теперь, при ярком свете из прихожей, я могла разглядеть его получше.Мне показалось, что Максим выглядел старше своих лет. Не из-за морщин, а из-за какой-то внутренней усталости, отпечатавшейся в легкой сутулости плеч и в том, как он слегка потирал переносицу, слушая очередной взрыв возмущения от коллеги. Но когда он поднял на меня взгляд, я увиделанеожиданно добрыеглаза, островки здравого смысла в этом безумном утре. И голос... низкий, хрипловатый, звучал так, будто мог утихомирить кого угодно

— Гражданка Исаева, вам нужно будет дать письменные объяснения, — сказал он. — Я останусь, оформлю протокол.

Молодой полицейский, кивнув, увел незнакомца вниз по лестнице. Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я облокотилась о косяк, чувствуя, как дрожь от адреналина наконец начинает отпускать, сменяясь глупой, пустой слабостью.

— Выпьете чаю? — спросила я машинально.

Максим снова потер переносицу, и уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

— Было бы неплохо. А то начало дня, прямо скажем, нестандартное.

На кухне царил беспорядок. Пустой стаканчик из-под йогурта и моя ложка были оставлены на столе, стул был отодвинут от привычного места. Максим, не дожидаясь приглашения, аккуратно поднял его и поставил к столу, но сам не сел, а прислонился к столешнице, наблюдая, как я ставлю чайник. Его взгляд был не назойливым, а профессионально-внимательным. Он скользнул по замочному механизму на балконной двери, по решетке на окне, по отсутствию следов взлома.

— Дверь вы закрывали на ночь? Все как обычно? — спросил он, доставая из внушительной папки бланк протокола.

— Да. Я всегда закрываю на два оборота. А утром выхожу из комнаты на кухню, и он тут сидел. — Я поставила перед ним чашку, почувствовав нелепый стыд, будто это я в чем-то виновата. — Вы же понимаете, он… он не в себе. Говорит какую-то околесицу.

— Понимаю, — просто сказал Максим, берясь за ручку. Его пальцы были длинными, с ровными суставами, на одном — старая царапина. — С такими сталкиваемся. Чаще, чем хотелось бы. Обычно тихие, без агрессии, но с манией величия или с идеей фикс. Ваш… гражданин весьма колоритный. Про шумерское право я, признаться, впервые слышу от задержанного.

Участковый задавал свои неизменные вопросы, я машинально отвечала. Да, заперта. Нет, шума не слышала. Голос звучал чужим. Я лишь смотрела, как его уверенная рука выводит буквы в протоколе Он заполнял его с методичной, почти гипнотической неторопливостью, а я невольно наблюдала за ним. За сосредоточенной складкой между бровями, за тем, как он иногда прикусывает нижнюю губу, обдумывая формулировку.

Симпатичный! Очень симпатичный мужчина!

— Он вам как-то угрожал? — спросил Максим, поднимая на меня взгляд. В котором помимо служебного интереса, я вдруг с уверенностью уловила искру живого, человеческого любопытства. Ему было интересно, как я, «адекватная, умная женщина», по его внутренней шкале, оказалась в центре такого абсурда.

— Нет. Только сарказмом. И… он съел мой завтрак, — добавила я, и неожиданно для себя чуть слышно фыркнула. Это был слом, нервный смешок на грани истерики.

Максим в ответ улыбнулся, и это преобразило его усталое лицо, сделала его моложе и теплее.

— Йогурт с манго, если не ошибаюсь? Серьезная потеря. Я бы тоже расстроился.

В его тоне было только легкое, разделяющее абсурд ситуации, понимание. И в этот момент что-то щелкнуло. Я смущенно улыбнулась, чувствуя, что краснею.

— Скажите, Максим Викторович, — спросила я, уже почти спокойно. — Его… отвезут в психушку? На обследование?

Он отложил ручку, взял чашку и сделал небольшой глоток.

— Скорее всего, да. Если, конечно, у него нет документов и вменяемого объяснения