Ричард Длинные Руки - эрцпринц - Гай Юлий Орловский

Он вздрогнул, напрягся всем телом.

— Это что?.. Тебе видение?

— Еще какое, — ответил я гробовым голосом и пошел к воротам, чувствуя, как мои плечи сгибаются от тягостных воспоминаний, когда мне и моим людям отказывали в куске хлеба и глотке воды, а за спиной ехали хохочущие люди короля Хайбиндера и наслаждались нашим унижением и мучениями.

Городские врата закрыты на ночь, пытаться в них стучать и просить впустить — себе дороже, просто утащат наглеца в тюрьму для выяснения.

Я прошелся в темноте вдоль стены, прислушиваясь и всматриваясь, обходить весь город не хочется, в личине птеродактиля торопливо взмыл, перелетел через стену за спиной прохаживающегося стражника и тут же плюхнулся вниз, затаившись в тени.

Стражник обернулся, заслышав или ощутив что-то, хотя летаю бесшумно, как летучая мышь или сова, замер, прислушиваясь.

От башни кто-то крикнул лениво:

— Ты чего?

— Да как-то ветром пахнуло, — ответил тот недовольно, — словно вот такенный филинище пролетел прямо над головой!

От башни донесся хохоток:

— А ты не знал, что они летают только ночью?.. Иди сюда, тут факел, уже не обжулишь, как в прошлый раз. Кости с тобой?

— Да…

— Крапленые?

— Да пошел ты…

Я выждал, когда шаги удалились, перетек в людскую личину и, прячась в тени, начал удаляться от стены, перебегая под нависающими над узкой улочкой навесами.

Через три на четвертую увидел знакомый дом, здесь мы ехали с Каффаэлем и сэром Смитом, показывая горожанам мой плащ с гербом герцога Люткеленбергского, гранда Кастилии, конунга Хельнурга и графа Акваний, верховного сюзерена герцогства Пуатье, а за нами двигались торжествующие и нагло хохочущие сыновья короля Хайбиндера с многочисленным отрядом рыцарей…

Мы двигались через весь город, из каждого дома за опущенными шторками прячутся жители и смотрят со злорадством.

Сердце мое застучало чаще, а дыхание пошло горячее, как у дракона. Жгучая, просто испепеляющая ненависть поднимается даже сейчас, кулаки сжимаются до скрипа кожи…

Каффаэль молча молился, Смит зло сопел, а я тогда, помню, как сейчас, поднялся на стременах и прокричал страшным голосом: «Да будет проклят город, где у жителей нет христианской жалости… Да покарает вас Господь!.. И еще обещаю всем, я вернусь. Я вернусь однажды, и это будет страшный день!»

Мы тогда проехали город до конца, оставалось всего два дома, когда шторки одного окна раздвинулись, кто-то быстро протянул мне краюху хлеба и глиняный кувшин, которые я тут же спрятал, чтобы не увидели наши гонители.

Я остановился, повертел головой, вот этот дом, а вон то окно… Сейчас там опущены тяжелые ставни, между ними темно, в доме уже спят или только что легли, но свет погашен.

Тихо подойдя к двери, я постучал негромко, прислушался, стукнул еще дважды.

Через пару минут послышались легкие шлепающие шаги, женский голос спросил испуганно:

— Кто там?

— Странник, — ответил я. — Просто странник по жизни.

Женщина сказала торопливо:

— Прости, странник, но тебе лучше пойти в гостиницу. У нас всего две слабые женщины и трое детей. Мы не можем среди ночи принимать мужчин!

— Я не мужчина, — ответил я, — а всего лишь странник. А Господь велел быть добрым к странникам. Если обижу вас, то отвечу перед Господом.

За дверью послышался слабый вздох, затем дважды лязгнуло, дверь распахнулась. Женщина отступила, давая мне дорогу. Я учтиво поклонился и вошел, слабый свет из комнаты падает на ее простое крестьянское лицо, милое своей безыскусностью и непосредственностью, платье из простой и самой дешевой материи, ноги босые.

Я прошел в комнату, дверь за мной захлопнулась, женщина вошла следом, в глазах страх и удивление.

— Господин, — проговорила она, запинаясь, — вы, судя по одежде, человек очень знатный и небедный… Почему вы не пошли в гостиницу?

— Можно сесть? — спросил я тихо.

— Да, — ответила она торопливо, — да, господин.

— А где остальные? — спросил я.

— Спят, — ответила она быстро.

Из соседней комнатки донесся слабый голос:

— Не все… Арма, кто там?

Женщина ответила торопливо:

— Спи, мама! Это странник, просто странник!

— Она болеет? — спросил я. — Больно голос у нее…

Она печально наклонила голову.

— Да. Приходил лекарь, пока мы могли платить, а потом сказал, что она все равно скоро умрет.

Я поднялся.

— Позволь, я поздороваюсь с твоей матерью.

Она вскрикнула испуганно:

— Туда нельзя!

Однако я уже пересек комнатку и вошел в соседнюю, совсем крохотную, где под одной стеной узкая кровать с распростертой на ней женщиной, укрытой одеялом до подбородка, а под другой — двухъярусная, где наверху и внизу спят две девочки лет пяти-шести.

Я остановился перед женщиной, похожа на скелет, даже половина волос уже покинула череп, глаза ввалились, а серая кожа пошла мелкими морщинами.

Тяжелые веки чуть приподнялись, а губы медленно задвигались:

— Что… случилось? Кто… вы?

Она медленно выпростала из-под одеяла руку, я сразу узнал эти пальцы — они держали каравай так чудесно пахнущего хлеба, а другая рука подала кувшин с водой.

Я взял ее слабую ладонь, холода не ощутил, но чувствовал, как из меня исходит тепло, что переливается в это дряблое тело.

Женщина тоже ощутила перемены в своем теле, широко раскрыла глаза.

— Кто вы?

За моей спиной охнула ее дочь, ибо голос матери прозвучал так, словно она никогда ничем не болела.

— Посланец, — ответил я. — Вы единственный праведный человек в этом обреченном городе. Вам велено покинуть это место и поселиться в любом другом городе или селе. Скоро, очень скоро гнев Господа обрушится на жителей сего града, и камни заплачут кровавыми слезами, могилы разверзнутся, а сама земля содрогнется и возопит… и возопиет.

Они замерли в страхе, а я снял с пояса мешочек с золотыми монетами, хотел положить одну-две на стол, потом подумал и оставил целиком.

— Здесь золото, — сказал я, — его хватит, чтобы расплатиться с долгами, если они у вас есть, и еще хватит, чтобы в другом городе купить хороший дом и жить в достатке. Одно добавлю… не медлите! Господь долго терпит, но больно бьет.

Они застыли, трепеща перед грозными словами, а я тихонько вышел, воспоминания нахлынули с такой силой, что пошатнулся и снова ощутил, как ярость заполняет от ног до головы так, что вот-вот выплеснется из ушей.