Третий Лад - Родион Создателев

“Куда покатилась ныне моя планида? Дьяк молвил: попытка побега — доказание вины... А в чём вина? Есть ли она?” Яков Данилович тяжко вздохнул: “Есть вина — недоглядел. Забросил обязанности…”

Лязгнул засов. Заключённый посмотрел на дверь.

“Гости? В столь поздний час? Опять...пытать? Или... Свезут куда?”

Внутрь помещения вошёл высокий дородный боярин в багряном кафтане-фе́рязи, с шапкой-тафьёй на голове. В его деснице полыхала свеча на малом блюдце. Знатный человек зыркнул карими глазищами на арестанта, потом прошёл к столу, поставил на него блюдце со свечой, и по-хозяйски вытянул из-под стола табурет. Боярин поставил мебель по центру застенка и с важностью сел на деревянную поверхность, сложив ладони на ноги.

И только тут до кравчего дошло — князь Милосельский. Арестант уселся на помятом кафтане-охабне лицом к визитёру.

— Здоровым будь, Яков Данилович.

— Не здоров я, как видишь, Василий Юрьевич.

— Это как же они тебя разукрасили, лободырники, ка́ты проклятые. Безобразие! Я с ними потолкую.

— Бежать хотел. Чичу поставил под глаз дьяку и выскочил на двор. Там меня твои молодцы и сцапали, — с равнодушием молвил кравчий.

— Зачем бежал? Тебе казнь за такое деяние полагается.

— Потому как... нет моей вины, Василий Юрьевич. Не совершал я никаких преступлений!

Князь принялся наглаживать пятернёй густую чёрную бороду с редкими седыми власами. Глава Сыскного приказа пристально смотрел в глаза арестанту, крылья его породистого носа раздулись...

— Как блюдо спробуешь, сколько времени ждёшь, чтобы указание дать на подачу к царёву столу? — резким голосом молвил князь.

— По закону — обязан до ста досчитать.

— По закону: ты от блюда на шаг не должон отходить с кухни! А ты, Яков Данилович, носа не казал из своей палаты, когда уху сварганили и понесли её в трапезную!

Кравчий сжал губы и скосил взор на каменную стену.

— Ну, чего очи потупил? Молчишь? А я знаю, чего молчишь. Потому как закон разумеешь. Для розыска нет разницы: недогляд был с ушиной похлёбкой, али злой умысел твой.

В темнице воцарилась зловещее молчание. А ещё помнится, Яков Данилович желал подсрачника отвесить собеседнику давеча...

— Твоя правда, Василий Юрьевич, — с вызовом произнёс Лихой. — Казни царёва кравчего. Признаю вину — недоглядел.

Глава Сыскного приказа довольно крякнул и рассыпал по темнице краткий хохоток.

— Душа моя, кравчий! Ладно, будет в петлю лезть. Готов я закрыть твоё дело, Яков Данилович, с полным тебя оправданием. И даже тестя твово из Опричнины вытащу. Слышал меня? Только не за спасибочки. За услугу одну.

— Какую услугу? Чего хочешь?

— Соучастия в деле.

— Что за дело? Говори, Василий Юрьевич. Слушаю тебя.

Князь Милосельский встал с табурета, отошёл к дверям и раскрыл створку. Внутрь темницы вошли две высокие фигуры: глава Опричнины в чёрном кафтане, при сабле и кинжале в ножнах; владыка Митрополит Всероссийский в чёрном подряснике, с серебряным крестом на груди и с зелёной митрой на голове. Диамантовый крест и маленький образок Спасителя на уборе владыки едва не задевали каменный потолок. В деснице Святейшего находился патриарший посох, сплошь унизанный драгоценными каменьями, с золотым крестом на вершине. Яков Лихой вытаращил глаза и встал с лавки.

Золочёная епитрахиль, святые угодники, матерь Божья. Владыка... Митрополит Всероссийский?

— Вот так гости дорогие, — потерялся кравчий.

Василий Юрьевич плотно прикрыл дверцу темницы.

— Здравствуй, Яков Данилович, — с почтением произнёс владыка.

Никита Васильевич приложил десницу к сердцу и свершил краткий поклон. Кравчий совсем растерялся и ответил главе Опричнины таким же поклоном. Митрополит с важностью уселся на табурет. Отец и сын Милосельские встали по краям от владыки.

— Тебя то, Святейший, какими ветрами... сюда занесло? — подал голос Яков Лихой, косясь на драгоценные камни посоха.

— А про князя Никиту не спрашиваешь? — пошевелил кустистыми седыми бровями Митрополит.

— Рад я встрече с Никитой Васильевичем. Мне бы за тестя с ним потолковать. Как бывшему бойцу Опричного войска... и спасителю его деда… во время новгородского мятежа.

Молодой князь с пониманием покачал головой, а потом обернулся к Митрополиту — владыка моргнул ему ресницами.

— Не серчай, Яков Данилович. Донос имеется на Сидякина. Служба моя в том заключается: розыск по совести провести.

— Про что донос?

— Закон не велит разглашать мне розыска тайну, — князь Никита лукаво улыбнулся. — Бог милостив, кравчий, может статься и обойдётся всё.

— А может статься, что и покатится его голова с плеч долой, так?

— Не покатится, Яков Данилович, — встрял в беседу владыка. — Но не покатится она... ежели ты, боярин, посодействуешь нам... в одном богоугодном предприятии. За себя лучше беспокойся, кравчий. У тебя за попытку к бегству при розыске — смертная казнь на носу сидит. А мы тебя выручить желаем.

— Это с чего, владыка? И про какое богоугодное дело ты молвишь?

— Садись, кравчий Лихой. Разговор долгий. А бояре Милосельские постоят. Им в родных пенатах и ножками постоять не грех.

— Насиделся я тут, владыка, по горло. Веришь иль нет?

— Садись, Яков Данилович. Наерепенился уже давеча на виселицу, будет с тебя. Садись и слушай меня.

Боярин Лихой присел на край лавки и навострил худородные уши.

— Приглашаем тебя союзником стать... в святом начинании. Начну издалёка я... Зависло когтистой лапищей над Отечеством лихо, беда на пороге... Фёдор Иванович Калганов ему прозвание. Царь умрёт — лихо вскарабкается на Престол Всероссийский...

Яков Лихой недоумевал: “Фёдор Калганов, когтистая лапа, лихо на пороге…” Вспомнилась хохма бабки супружницы: “Долго б не молчали — не было б печали. Но сидели тихо — оживилось лихо…”

— Без разума мздоимец Калганов Отечеством управлять станет. Разбазарит казну. Пустит по миру и дворян, и служилых, и чернь. Как ты сам про то думаешь, Яков Данилович?

“Дерунья заметает белесые палаты. Головой кивает... срам из-под заплаты!” — припомнил концовку хохмы Яков Лихой.

— Молчишь, Яков Данилович? Нет у тебя живого участия до делов Отечества? — нахмурился владыка.

— Любопытный у нас разговор… Зарвался Фёдор Иванович — стоит признать. Только быть ему кесарем — дело верное. Знаю, что с Боярским Советом он... золотом сговорился.

— Правду глаголишь, кравчий. А на Троне сидеть ему — худое дело. Достойный человек нужен там. Как сам полагаешь?

— Философский вопрос. А кого ты видишь, владыка, достойным на Троне сидеть?

— Пред тобой он. Никита Васильевич ему