Третий Лад - Родион Создателев

Лихой покосился на тлеющую свечу в руке, а затем снова принялся глазеть на серебристый поток света.

— Господи, дай мне хитрости благородной для заветной борьбы... за Престол Всероссийский… Мужество да разум… имеются.

Яков Данилович с аккуратностью, дабы не погас огонёчек, осенил себя крестным знамением с подмогой свечи…

Часть 2. Глава 8. Первый вельможа

В Царской Палате на лавке сидел Государь в исподнем белье. Его ступни находились в лохани, где плескалась тёплая вода. Благородные и хиреющие стопы омывал царский постельничий Игорь Поклонский. Его потёртый синий кафтан лежал на лавке поблизости.

Ловкие и нежные пальцы скользили по влажной и дряблой коже. Старец постельничий старался разогнать студёную кровь старика Царя, желая продлить его дни, как можно дольше. Так судак, угодивший в сеть рыболова, пускает пузыри, бьётся, крутит хвостом, желая выплыть на волю, но только сильнее забивается в сеть. Приплывает ещё один судак, тычется в сетку, подталкивает носом соплеменника, отплывает, снова подплывает, и, наконец, также забивается в сеть. Отличный будет улов: два старичка-судачка. Ещё бы пару щучек забилось...

Булькает тёплая водица в лохани, омываются благородные стопы, гонится стылая кровь по студёным венам...

— Отец наш, чего сказать я хочу. Яшу Лихого то... в Сыскной приказ утащили ярыги... намедни.

— Врёшь, дядя.

— Я ить сказывал: Двор чуть не стравили у нас. Недоглядел Яков Данилович. Ну да сыскари разберутся. Будь покоен, кормилец.

— Пустые пересуды. Знатные да змея моя несвежей ухи пожрали и ладно. Животы свои поганые хоть очистили.

Со вчерашнего вечера кесарю слегка полегчало. Острые головные боли отступили...

— Незадача есть. Яков Лихой, как кравчий, ить тоже уху спробовал, а на горшке не сидел.

— А мож он не спробовал, — ухмыльнулся Государь.

— Так ить — кравчий. Хоть бы и Царь хворает, а по Уставу Двора он всякие блюда должен вкушать перед подачей к столу.

— А Яшка мя токмо признаёт, жаб не почитает. И правильно деет.

Поклонский задрал голову и притворно пощёлкал языком: це-це!

— Да спробовал небось... чего ему не спробовать, — широко зевнул Царь. — Яшка с воложанского краю — рыбные места. Они там с малых лет к любой глисте привыкшие.

— Как сказать, Государь, как сказать. Все вельможи, кто во Дворце тот раз столовался, обдристались... прости, Господи, по самые ухи. Один Яша-кравчий, как херувим.

— Что там тесть его, Михайла Борисович, знаешь ли? Не свершил розыск ещё Милосельский Никитка?

— Не ведаю то, отец родный.

Государь поднял стопы из тёплой водицы.

— Ну будет, протирай.

Поклонский постелил белый рушник. Кесарь поставил на материю влажные стопы. Кожа стоп разбухла и потрескалась. Постельничий принялся со старанием протирать благородные ноги. Он и спину мял достойно и пятки умел чесать. Никого ближе Поклонского не было у самодержца, ну может Яшка Лихой ещё, царёв кравчий. Постельничий — верный пёс при постеле. Никто из дворцовых обитателей не знал, когда Поклонский ел, когда он пил, когда он занимался своими делами. Весь народ Русского Царства — холопы Царя и только Игорь Андреевич, не просто преданный пёс, не только холоп, но и нянюшка и матушка Властителя.

К полудню голова кесаря снова затрещала от резкой боли, но к закату солнца страдания Государя закончились. На другой день дурнота потревожила царский разум только на рассвете, а днём и вечером хворь не колола голову острыми рогатинами впервые за три месяца. Государь пошёл на поправку... Так куст малины в лесу, прибитый к земле, куцый и ободранный после урагана, оживает зелёными листьями, распускается; ягодки сладкие заалели. А вот и медведь, лесной Царь...

Одному выздоровление, а другому томление…

Через маленький проём оконца в темницу лился поток свежего воздуха и золотистого полуденного света. Наступил месяц разноцвет — даже до Сыскного острога долетали ароматы зацветающих лип и кустов чубушника. Летняя пора наступила. Искупаться бы сейчас в речке или в озере лесном побарахтаться. Потом ключевой воды испить, а лучше — пряный медовый сбитень, студёный, из погреба. Но самая приятность — добрую миску ботвиньи смолотить. Всю зелень, что растёт на огороде, напихайте в эту самую миску. Квасом залейте до краёв. Варёного яйца ещё добавить, да с хренком эту прелесть поглотить. С ломтём хлебушка ржаного, чернушечки милой.

Ой, мечты-размечтания...

Арестант Яков Лихой сидел на измятом кафтане, ожидал прибытия важных гостей и весьма тревожился за одну досадную неприятность. За прошедшие денёчки его бязевые обмотки свежее не стали и в данный momentum тонкий смрадец из голенищ красных сапог несколько портил чудный воздух, затекающий в помещение из проёма каменного окна.

Кто умеет ожидать — завсегда дождётся. Щёлкнул засов и внутрь темницы вошли трое важных мужей: Василий и Никита Милосельские, Митрополит Всероссийский. Троица разместилась таким же макаром, как и давеча. Владыка сел на табурет, по его левую руку встал молодой князь Никита. Старый князь прикрыл дверцу и встал по правую руку от посоха в деснице Митрополита.

Арестант Лихой подметил несколько изменений: на улице стояла теплынь, князья вошли в темницу простоволосыми, а Святейший сменил митру зелёного цвета на клобук светло-серого окраса.

— Как поживаешь, Яков Данилович? — подал глас Митрополит.

— Вашими молитвами, отцы.

— Чего доброго скажешь нам?

Весь прошлый день арестант припоминал уроки от скомороха, что жил когда-то давно у него в имении с месяц... Первое дело — показать сомнения. Дескать, решение далось мне с трудом. Впрочем, лицедеяние было не столь далёким от истины...

— Не желаю я, — вздохнул грядущий первый вельможа, — детей си́ротами оставлять. Вступаю в союз ваш, отважные люди.

Митрополит Всероссийский зашевелил кустистыми серебряными бровями... Василий Милосельский хмыкнул, а глава Опричнины скосил взор до светло-серого клобука владыки.

— Твёрдо решил? — молвил Митрополит.

— Твёрдо, отец святой. Коли за-ради блага Отечества, то и я готов подсобить делу.

Князья Милосельские растянули уста в улыбках.

— Знал я, что умный ты человече, Яков Данилович! Благодарность прими. Уж я — зело рад твоему выбору, — произнёс Василий Юрьевич.

Глава Опричного войска припал на колено перед арестантом.

— Смотри же, Яков Данилович, как кесарь твой колено пред тобой преклоняет. Ценишь то? – позёрствовал молодой князь.

— Что ты, Никита Васильевич, оставь это.

— Первый вельможа будешь в Боярском Совете — слово даю!

Глава Опричнины вернулся на место — по левую руку от владыки.

— Дело твоё Василий закроет. Ступай домой — к жене