Млава Красная - Ник Перумов

С боков, прикрывая володимерский полк, рванулись гусарские эскадроны – на расстроенные русскими ядрами ряды чёрных драгун.

Две человеческих волны сшиблись, и началось: когда каждый строй давит со всей силой, когда перед глазами – сплошная щетина штыков и кажется невозможным прорваться сквозь эту завесу. И лишь опытный солдат помнит – то же самое видит и твой враг, и ему кажется могучей и несокрушимой уже твоя шеренга. На обоих флангах русской позиции сейчас творилось одно и то же – устремившиеся в контратаку володимерцы столкнулись с пехотой фон Пламмета, бока русского строя прикрывали эскадроны гусар, и ярко-алые ментики мешались с чёрными мундирами драгун. Взлетали и падали клинки, потеряв скорость и порыв, грызлись кони.

Из рядов «чёрных волков» высунула тупые рыла конная батарея – надо же, смогли протащить так далеко по размокшему полю… одно, два, три – шесть орудий готовы были ударить в упор по гусарам и володимерцам.

– Полковник! – Росский вскинул руку с подзорной трубой, но Княжевич и сам знал, что делать.

– Богунов!

Гусарский штаб-ротмистр отрывисто вскинул руку к киверу и дал шпоры каурому жеребцу. За ним дружно затопотали кони резервного эскадрона, сам Богунов, выгибаясь всем телом, вырвал саблю из ножен.

– Руби их в песи! Круши в хузары!

Брызги жидкой грязи из-под копыт, выброшенная над конскими ушами сабельная сталь, ветер в лицо, пули – где-то над головой, совсем не страшно и даже словно бы не опасно. Тело не хочет верить в возможность собственной гибели, оно сейчас дивно бессмертно и пребудет таковым, даже если в него врежется, круша кости, разрывая плоть и исторгая жизнь, кусок мёртвого свинца.

– Ай, молодцы, ай, как идут, – услыхал Фёдор Сигизмундович горячий шёпот Княжевича. Рука гусарского командира тискала сабельную рукоять.

– И думать забудьте, – зло взглянул на него Росский. – Ваше место тут, полковник.

– У меня остался последний взвод, – невесело усмехнулся тот. – Дозвольте, Фёдор Сигизмундович, как гусару пристало…

– Не дозволю! Мысли подобные одним лишь юнцам безусым простительны, Княжевич!

Софьедарец только скрипнул зубами и опустил голову.

А эскадрон Богунова горячим алым росчерком пронёсся по полю, уворачиваясь, словно в детской игре, от рванувшихся наперерез чёрных драгун – на огромных конях, тяжёлых, мощных, силой почти равных анассеопольским кавалергардам. Но – не успели, не переняли, лёгкие гусары проскочили меж сходящихся челюстей вражьего строя, и, пока прусские артиллеристы, отчаянно наваливаясь на колёса, пытались развернуть орудия, русские всадники обрушились на них, в упор разряжая пистолеты и работая клинками.

Попав под кавалерийский удар, конная артиллерия без пехотного прикрытия становится столь же уязвима, как и любая другая батарея; пруссаки проявили завидное благоразумие, решив не умирать зря. Тем более что с двух сторон на дерзких гусар надвигались и пехота, и кавалерия.

– Что он там задумал?! – не выдержал Росский. – Пушки взрывать, что ли?! Назад, назад немедля! Полковник Княжевич?..

Изрубив не успевшую разбежаться прислугу, гусары одним этим заставили прусские орудия замолчать – пока ещё в горячке боя подойдёт смена! Однако штаб-ротмистру Богунову этого, похоже, было мало. И он явно знал, что делает.

Четыре пушки, уже снятые с передков и готовые к стрельбе, изрыгнули картечь прямо в лицо налетающим драгунам, мигом навалив перед батареей страшный вал из истерзанных, бьющихся в агонии человеческих и конских тел. Два других орудия оставались в запряжках, и гусары немилосердно нахлёстывали артиллерийских лошадей, явно намереваясь увезти завидные трофеи. Несколько гусар возились около зарядных ящиков, не иначе как пристраивая зажигательные трубки.

– Он с ума сошёл! Их же сейчас перебьют!

– Взво-о-од! – привставая в стременах, выкрикнул Княжевич, взмахнув саблей. Взвился свечой застоявшийся, чуявший нетерпение хозяина конь.

Росский только покачал головой. Ох уж эти мне гусары. Главное – лихость явить да красиво умереть, чтобы товарищи потом на каждой попойке вспоминали; а кто, пся крев, станет сражения и войны выигрывать?!

Эскадрон Богунова стиснули с обеих сторон, но гусары не дрогнули. В кровавой сабельной пластовне никто и не заметил малую как будто силу последнего взвода софьедарцев, что повёл в бой их командир.

Зато Росский, не в силах опустить подзорной трубы, видел, как Княжевич в упор разрядил пистолет в голову драгунскому офицеру, как пригнулся, пропуская саблю над собой, как сам ответил убийственным выпадом – и кольцо вокруг штаб-ротмистра разомкнулось. Две упряжки с орудиями оторвались от наседавших драгун.

…Назад вернулись далеко не все из пошедших в атаку гусар, и сам Богунов поник на конскую гриву – разорванный левый рукав мундира быстро темнел.

С батареей русским улыбнулась удача, но не из тех был фон Пламмет, что легко отступают при первом же неуспехе. Неслись новые эскадроны, угрюмо и упрямо наступала пехота в чёрном или бело-синем, и порыв володимерцев поневоле таял; истекая кровью, их шеренги медленно пятились.

Росский оглянулся. В безопасности, укрытые от ядер, стояли свежие колонны его гренадер. Он берёг их для общей атаки, ожидая, когда пруссаки наконец выдохнутся, – те не выдохлись. Настоящие они вояки, злые, стойкие и упорные. Хотя с Буонапарте один на один так они костьми не ложились.

– А центр Сажневу держать, – прошептал Росский за миг до того, как взмахом руки послать в атаку первые гвардейские батальоны.

* * *

Григорию Пантелеевичу Сажневу не впервой было хаживать вдоль линии своих стрелков, не кланяясь пулям да беззаботно посвистывая. Не случалось ещё его батальону бывать в больших всеармейских баталиях, когда на небольшом клочке земли сталкиваются по сотне тысяч с обеих сторон. Всё больше Капказ, Зелёная линия да крепость Грозная; ну, и ещё Даргэ, когда надо было раз и навсегда выпустить кишки работорговцам, продававшим полонянников чуть ли не половине всего Востока…

Но и оказавшись наконец в настоящем сражении, югорцы не дрогнули и не растерялись. Один русский стрелок против четырёх-пяти прусских и тирольских штуцерных, отлично обученных и метких, – они так и не дали чёрным выбить прислугу у пушек, оттеснить югорцев с защищаемых ими батарей. Но за плечами у сажневцев никого не осталось – и володимерцы, и гвардионцы двинулись на фланги, где разворачивалась главная битва. В центре же без малого пять тысяч прусской пехоты выжидали, и не напрасно – Росскому приходилось разворачивать орудия, картечью в упор помогая изнемогающим володимерцам.

– Гренадеры пошли, вашбродь! – в самое ухо прокричал полуоглохший стрелок. – Гвардионцы!..

– Вижу! – рыкнул Сажнев, хотя, конечно, за дымом горящих изб мало что мог разглядеть. И повернулся к батальону. – По цепи передать – не стрелять, всем штуцера зарядить, кому надо – нагар быстро сбить. Штыки примкнуть! Патроны готовь! Быть готовыми палить по моей команде!..