Бессердечное милосердие - Эйприл Женевьева Тухолки

Миновали две ночи, но мы не видали ни тумана, ни Зверя.

Снег падал и падал.

Ночью я спала у очага с Тригвом и Сестрами Последнего Милосердия – по одну сторону устроилась Ови, по другую – Джунипер. Тригв ютился рядышком, как и обычно, и теперь у моих ног еще грелась собака, Вика.

У очага всем было тепло, и мы крепко спали, несмотря ни на что.

Тригв большую часть времени проводил с Сив, врачевателем в желтом. У нее была собственная хижина возле Зала, и они с Тригвом вечерами смешивали зелья, изучали древние лекарские свитки да выхаживали больных.

Руна и Индиго дневные часы тратили на изготовление стрел и стрельбу по мишеням. Индиго научила Руну мастерить тисовый лук. Она отрезала ветку от древнего тиса, и тогда Джунипер и предсказатель, Флинн, провели ритуал на рассвете, который изобиловал таинственными жестами и тихим пением.

Джунипер часто оставалась с предсказателем, что меня не удивляло – он казался нежным, красивым. Изо дня в день они спускались к долине и Звездной реке – Джунипер уверяла, что быстротечные воды помогают ясновидению. Я часто наблюдала за ними с вершины холма: ее зеленые волосы и черный плащ Сестер Милосердия сливались с темными волосами и белой медвежьей шкурой Флинна.

И Ови. Ови исчезала с Вейл. Вместе они делали обходы, проверяли еду на кухнях; варку медовухи в подвалах; коз, свиней и овец в хозяйственных пристройках. Она, казалось, назвалась товарищем и защитницей девушки и довольствовалась этой ролью.

Я вечерами пила вайт с Ротом.

Вскоре я узнала, что ярл шел по пути Обина. Он не приносил в жертву животных во время летнего солнцестояния, а вместо этого совершал подношения хлеба и меда на древних камнях вблизи реки и ручья. Он верил в силу природы – магию деревьев и земли, ветра и моря. Обин был богом поэтов, и единственный понимал, что жизнь есть бесконечный ряд перекрестков, который ведет к глубокой радости и страшной печали.

Как бывшая Сестра Милосердия, я все еще молилась Валькрии. Но Обин начал навещать меня во сне – короткие видения широкоплечего мужчины, прислонившегося к древу на перекрестке. Его ясные голубые глаза щурились на заходящее солнце.

И в моих снах Обин был похож на Рота.

Мы с Ротом много разговаривали и много пили. Он, казалось, ценил мое общество, и я была не скупа на сей подарок. Он оказался чудным рассказчиком с глубоким, выразительным голосом. Поздно ночью, когда вайт совсем овладел его сознанием, он расслабился и поведал мне истории из детства.

– Когда мне было десять лет, я отправился охотиться на троллей и искать сокровища в Скальских горах, – говорил он на вторую ночь. – Убежал я без отцовского разрешения, намереваясь искать чудищ и славу в глубоких темных Слякотных пещерах, протянувшихся на несколько миль под горой.

– Ты в одиночку пошел? Смелый поступок.

Рот покачал головой.

– Нет, пошел я с пятью товарищами, все – сыновья лучших отцовских стражников. И все теперь мертвы.

– Логафелл? – Я протянула руку, и Рот наполнил мой рог вайтом.

– Да.

– Отыскал его? – Мой голос стал невнятным. Сколько раз я наполнила рог? Четыре? Восемь?

– Кого? Тролля? Нет. И сокровищ не нашли. Одни лишь бесконечные темные пещеры, одни пустые, другие заполненные костями людей и животных.

Разговор Рота о пещерах вызвал у меня внезапное стремление к воздуху. Я поднялась на ноги, откинула занавесь с окна, и, вдохнув аромат душистой ночи, вновь вернулась на место и долго молчала, задумчиво глядя на рыжеющее пламя в очаге.

– О чем задумалась, Фрей? – спросил Рот спустя мгновение.

В Ворсе сочли бы этот вопрос грубым – на кой лезть в чужие мысли? Но я не возражала.

Я глянула на ярла, чьи глаза в свете лунного потока светились пурпурно-голубым. Интересно, мать его действительно была Морской Ведьмой, как утверждала Матушка Хаш? У некоторых Морских Ведьм глаза становились сиреневыми в зареве лунного света, но в Мерроу я такого не заметила. Впрочем, в те дни я и не искала ничего подобного.

– Думала о подруге Саше и сыне ее, Аарне. Надеюсь, они не знают бед с Морскими Ведьмами, и им тепло среди Опаленных Деревьев. Я частенько о них вспоминаю. – Я сделала паузу. – Почему-то мне трудно забывать людей, невзирая на то, как коротко их присутствие в моей жизни. Я всегда думаю том, кем люди были до нашей встречи, и какими путями отправятся после. Сигги говорила, что для Сестер Последнего Милосердия это – паршивая черта, которая только усложняет работу. И оказалась права.

Рот кивнул.

– Если память – это проклятие, то я тоже страдаю от сего недуга. Во сне я часто вижу лица мертвых спутников.

– Нет, это вовсе не проклятие. Пока о мертвом помнят, он остается жив.

Рот склонил голову да улыбнулся.

– Отныне так и буду считать.

Я протянул руку, и Рот наполнил рог.

– Слышала, мать твоя – Морская Ведьма, – сказала я, с трудом выговорив последние два слова. – Правда ли это?

– Правда.

– Какими ветрами занесло ее в Голубой Ви? Она ведь замуж вышла здесь?

Рот остановился.

– Длинная история, которую лучше всего рассказывать под полуночным солнцем теплой летней ночью.

– И то верно, – согласилась я. – Я не тороплюсь.

Мы сидели молча, наблюдая за огнем.

Я сделала последний глоток вайта и погрузилась в сон, прижав к груди подбородок.

Спустя время я пробудилась, но Рот так и спал в кресле рядом со мной, запрокинув голову и с безмятежным лицом.

* * *

На третье утро, позавтракав овсянкой с медом и молоком, я собрала Сестер Милосердия. Мы спустились на пустой тренировочный двор и начали практиковать Седьмую Ступень под голубым небом, что простиралось над долом и горами.

Спустя час-два к нам присоединилась Индиго, и Ови тотчас принялась показывать шаг. Девушка быстро освоилась, и вскоре все мы с легкостью проделывали движения средь танцующих белых снежинок.