Солнечный свет - Робин Маккинли

Но оттого, что Чарли так знакомо бродил вокруг, мне стало дурно. Я больше не жила в его доме, но создавалось впечатление, что теперь он не расхаживает столько, как тогда; значит, он по большей части вывел, как говорить то, что должен говорить Чарли из «Кофейни Чарли».

Наверное, пекарь-магодел с тягой к вампирам не относится к разряду дежурных проблем кофейни. Тривиален здесь скорее стерв-фактор.

– У тебя в последнее время были определенные проблемы, – мягко и тихо начал он, обращаясь к одной из печей.

– Печь работает хорошо, – ответила я, думая: «Если ты собираешься управлять мною, то можешь просто сделать это».

Он развернулся.

– Извини. Мы… у кофейни бывали тяжелые времена, но… интерес ООД к одной из моих работниц – это что-то новое.

Я воздержалась от напоминания, что регулярные сотрудники ООД всегда любили мое общество. Тогда я думала – это потому, что я так люблю слушать их истории, но как выяснилось, все дело в том, что они помнят моего отца, пусть даже не помнит Чарли – и, соответственно, мы с мамой.

– Ага, – ответила я, – Типа того. Я думала: ладно, мой отец всегда был моим отцом, но толку от этого… Я могла и дальше не понимать, что это означает.

Чарли помедлил с ответом.

– Ну… сомневаюсь, Светлячок. Если бы у тебя просто кофе не остывал – еще может быть. Но, умея… – его голос замер. – Ты говорила об этом с Сэди?

Я качнула головой. Пилить себя тупым ножом? Нет, спасибо.

– Ты знаешь, какова Сэди – знаешь, как никто. Ты унаследовала ее суть – ее упрямство.

Огромное отличие меня от матери – не считая того факта, что она нормальна до мозга костей, а я – урод от магоделия, – в том, что она настоящая. Пусть у мамы есть небольшие проблемы с пониманием точек зрения других людей, но она честна в этом. Она стерва с сержантскими замашками, поскольку верит, что знает все лучше всех. Я такая же – но потому, что не хочу подпускать кого-либо на дистанцию, с которой можно понять, какое я на деле хилое существо с обнаженными нервами.

– …И ее ужасный характер, – закончила я. Чарли улыбнулся:

– Она отлично знала твоего отца. Ты знаешь, что она любила его? Любила по-настоящему. В глубине сердца любит до сих пор. О, не волнуйся, теперь она любит меня. И вместе мы счастливы – вот в чем фокус. Она счастлива быть администратором в «Кофейне Чарли».

И рвать на клочки важничающих придурков, подумала я. Но если маме под руку давно не попадалось придурков – спасайся, кто может.

– С твоим отцом она знала много радости – даже эйфории – особенно поначалу. Но жить долго в его мире не могла. А в моем смогла. Я считаю, что она вынырнула из мира твоего отца и забрала тебя с собой как раз потому, что знала, чем ты являешься. Думаю, она знала, что ты вырастешь чертовски необычной, и сочла: того, что она тебе даст – будучи твоей матерью и вырастив тебя в таком месте, как эта кофейня, – окажется достаточно. Достаточно весомым якорем – когда то, что передал тебе отец, начнет выходить на свет.

Я уже давно сделала вывод, что она не включила его в Службу Спасения от Дурной Крови, а потому версия Чарли на мой счет не включала возможного демонизма. В общем, я считала, что моя версия более правдоподобна, чем версия Чарли. Потому, наверное, что она была более гнетущей.

Я очень по-чарлийски сместилась к табурету и села. Посмотрела на свои руки, оттененные светом, тьмой и красными линиями. Подумала о неудачных генетических гибридах. Уронила голову в ладони и закрыла глаза.

– Как думаешь, Светлячок? – осторожно спросил Чарли, – этого хватит?

– Не знаю, – глухо ответила я. – Чарли, я не знаю.

Август был не таким адским, как обычно, в смысле температуры (что, среди прочего, означало, что мне не пришлось умолять Паули не увольняться) – хотя, если судить по количеству автобусов «Вокруг Света», месяц был еще тот. И, возможно, потому, что все не использованное августом тепло нужно было куда-то деть, начало сентября выдалось жарче обычного. Так что я вытащила на свет свои самые нескромные топы и носила их. Шрам оставался видимым, но кожа стала ровной и гладкой – никаких складок, а сама белая отметина казалась ужасно старой и полустершейся – такими иногда становятся старые шрамы.

Я до сих пор не до конца представляла, что же произошло той ночью во время «исцеления». Но, как бы там ни было, это сработало.

Я стала часто ходить домой с Мэлом. Он рад был находиться рядом, рад, что не нужно больше убеждать меня пойти к очередному доктору. Он, конечно, понятия не имел о Константине, но знал довольно много – слишком много – о недавних событиях. Знал, что я нуждаюсь в утешении, не зная, насколько мне нужно чувствовать себя… человеком.

Это очень глупо, но я также обнаружила, что верю: Мэл – единственный человек в кофейне, который сможет вовремя остановить меня, если мое дурное наследство вдруг проснется, я возьму свою электрическую вишнечистку и пойду искать теплой крови. Что он спокойно утопит меня в бочке с томатным соусом, пока все остальные будут стоять с открытыми ртами, заламывать руки и спрашивать: кому позвонить, чтобы побыстрее оцепить кофейню?

Хуже всего было по понедельникам, во время киновечеров. Гостиная Сэддонов никогда не казалась такой маленькой и настолько набитой хрупкими, уязвимыми человеческими телами. Если Мэл был не в настроении идти, не шла туда и я.

Это не войдет в лучшую десятку романтических историй – большинство женщин, нуждающихся в присутствии своих любимых, отнюдь не беспокоятся о подавлении врожденной склонности к убийству. Но в присутствии Мэла я действительно чувствовала себя немного спокойнее.

Наверное, я вообще в это не верила. Я просто не хотела покидать его. Мэл был теплым, дышащим, с бьющимся сердцем.

Человек. Угу. Я не горела желанием идти на прием к человеческому доктору, как упрашивал Мэл. Нет. Я обратилась за помощью к вампиру. И незамедлительно согласилась, стоило ему эту помощь предложить.

Мэл, должно быть, задавался вопросом: что же случилось с моей раной? Но не сказал ни слова. Он замечательно умел не говорить на ненужные темы. И только с Ночи Столового Ножа я стала думать: его сдержанность – ради моего блага или ради его?

А если ради его… Нет. Мэл нужен был мне надежным, неизменным, неколебимым. Мне это было слишком необходимо, чтобы я всерьез думала о подобных вещах. Слишком нужно, чтобы интересоваться, почему на нем так много живых татуировок. Многовато даже для бандита-байкера.

Другой вопрос, который до сих пор не привлекал моего внимания: если мы вместе ехали домой, то домой к Мэлу. Он бывал у меня дома считанные разы. Если у нас был свободный день, мы шли в поход или, опять же, ехали к нему. Если выдавался свободный вечер, и мы решали прогуляться, мы шли туда, куда хотелось ему потому что мне не хотелось никуда. Я знала его друзей. Он моих – нет. Его домашние обереги были настроены узнавать меня. Мои на Мэла – не были.