Русич. Последняя битва - Андрей Посняков

– Так кросс же! Начальник лагеря баннфюрер Мюллер сказал…

– Плевать, что он сказал! – Венцель явно обозлился. – Лучшего своего танкиста отдавать на какой-то там кросс? Что, в лагере бездельников мало? Пойду, прочищу мозги кому следует…

Старый танкист ушел, и Эрих показал брату язык:

– Что, съел? Обломись со своим кроссом. Уж меня-то Венцель в обиду не даст!

Герхард хотел было сказать что-нибудь обидное, да только махнул рукой – вот еще, ссориться с братом. Немаленькие, слава богу, уже по четырнадцать лет обоим!

Спрыгнув с брони, еще раз сфотографировал танк, потом отдал фотоаппарат Эриху, забрался к башне, позируя:

– Ну как?

– Прямо Гудериан! Все девчонки твои.

Вечером, на отрядном костре, каждый отчитывался о том, что он сделал за день. Герхард даже удостоился похвалы за свою идею фотогазеты и получил заверения, что все необходимые для нее материалы – краски, кисти, бумага – вне всякого сомнения будут предоставлены в требуемом количестве.

– Старайся, Герхард! И может быть, мы отправим эту газету в Берлин вместе с отчетом о лагере.

Старайся… Герхард и рад бы стараться. Кабы вот завтра еще не бежать. Нет, пусть даже бежать, но с «Лейкой». Не на время, а так… фотокорреспондентом. Сказать, что ли, об этом баннфюреру? Впрочем, успеется – сейчас он и слушать не будет, занят – надобно ведь еще провести общелагерное вечернее построение, да не как-нибудь, а на уровне. Как всегда – на высоком! На высочайшем!

– Хайль! – подбежав, отдал честь отрядному флагу малолетний пимпф-связной. Смешной такой головастик, впрочем, как и все эти малыши.

– Хайль, – со всей серьезностью отозвался командир отряда, шарфюрер Ганс фон Эппл, длинный, коротко стриженный парень. – Что-то случилось?

– Прослушайте объявление, – важно доложил пимпф. – Сегодня, ровно в двадцать ноль-ноль по берлинскому времени на костровой поляне будут показаны свежие выпуски «Ди Дойче Вохеншау». Явка обязательна для всех, кроме кухонного наряда и караульных.

– Хроника? – Ганс улыбнулся. – Добро!

Все тоже обрадовались, что и говорить, куда как веселее смотреть военную хронику, чем слушать нудные политбеседы о национал-социализме, о германской расе и крови и о великой миссии немецкого народа и рейха.

Хроника Герхарду понравилась. Хорошо было снято. Сначала шел выпуск о зенитчиках и о славных летчиках рейха. Оператор, похоже, сам сидел в тесной кабине сто десятого «Мессершмитта», камера тряслась, но хорошо были видны трассирующие очереди, а когда под бодрый комментарий диктора понесся к земле подбитый английский бомбер, вся молодежь, поднявшись в едином порыве, вскричала:

– Хайль! Хайль! Хайль!

Следующий выпуск был о подводных лодках, потом снова о летчиках и под конец – репортаж из России. Морозная, покрытая снегом земля, пехотинцы на лыжах и в маскхалатах, выкрашенные в белый цвет танки. Восточный фронт, загадочная, дикая и пугающая Россия. Там погиб отец… Победные рапорты доктора Геббельса о ходе восточной кампании, конечно, вселяли некоторый оптимизм, как и заверения фюрера о скором появлении «чудо-оружия», но… Но в тихих рассказах раненых и отпускников явственно сквозила смутная, пока еще не осознанная тревога. Герхард, как и все его ровесники, не считал себя ни паникером, ни трусом, и мысли не допускал, что хоть когда-нибудь на благословенную землю рейха ступит нога вражеского солдата-поработителя, но… Все знали, что они будут делать, если к границам рейха придут русские – воевать, воевать, воевать! Сражаться до последней капли крови и умереть. За Великий Германский рейх, за немецкий народ, за фюрера.

После кинохроники, воодушевленные, запели песни, хотя никто не предлагал петь, не командовал, как-то все само собой получилось. Ребята из старшего отряда разожгли общий костер, плеснули бензина… И взвилось до самого неба оранжевое буйное пламя! И полетели вокруг сверкающие горячие искры, такие же горячие, как и сердца собравшейся молодежи.

Перед самым отбоем в палатку заглянул Ганс, предупредил:

– Не забудьте о завтрашнем кроссе.

Ага, забудешь, как же!

Ганс вдруг улыбнулся:

– Скажу по секрету – Мюллер не будет особо зверствовать, даже секундомер не возьмет. Только пробегите.

– Да уж пробежим.

– И вот еще, – уже уходя, вспомнил вдруг командир. – Майеры не бегут. Слышите, Герхард, Эрих?

– Да! Вот здорово.

– Повезло вам, парни.

– А почему не бежим? – насторожился Герхард. – Что такое случилось?

– Да ничего не случилось, – пожал плечами отрядный фюрер Ганс. – Эриха отпросил Венцель, что-то там надо ему чистить…

– Ура! – тихо возликовал Эрих.

– А насчет тебя, Герхард, в деревню звонил твой знакомый барон. Хочет забрать тебя завтра в библиотеку, на какую-то там конференцию.

– А, фон Райхенбах. – Герхард нарочито небрежно пригладил волосы. – Да, он давно говорил про конференцию, посвященную Тевтонскому ордену. Правда, я думал, она пройдет осенью.

Герхард говорил тихим голосом, скрывая радость и даже гордость – не всякий может похвастать столь влиятельным знакомцем! Да и поехать завтра в библиотеку на научную конференцию – это совсем не то, что месить ногами грязь во время изнурительного марш-броска. Это просто здорово! И как вовремя, ничего не скажешь… Собственно, они с бароном и познакомились в библиотеке – Герхард с детства интересовался историей славных тевтонских рыцарей – еще бы не интересоваться ему, родившемуся и живущему в Кенигсберге, сердце Восточной Пруссии! – даже делал доклады в школе и вот по голову увяз в братьях-рыцарях, развевающихся на ветру крестоносных знаменах, звоне рыцарских шпор и мечей! Как оказалось, от тех же вещей сходил с ума и такой солидный человек, как барон Отто фон Райхенбах, потомок тевтонских рыцарей и старший офицер СС. Штурмбаннфюрер – такое, кажется, было у него звание. А заказали они в библиотеке одну и ту же книгу – «Устав рыцарей ордена Святой Марии Тевтонской». Примерно год назад познакомились… А когда фон Райхенбах увидал мать близнецов, фрау Марту Майер, так стал приходить в гости почти каждый день. Ну пока имел такую возможность. Фрау Марта была редкостной красавицей – высокая, черноволосая, с точеным аристократическим лицом и огромными ярко-голубыми глазами, она казалась совсем еще молоденькой девочкой, а не почтенной тридцатилетней фрау, матерью двоих уже почти взрослых детей. Впрочем, что это за возраст – тридцать лет, точней даже – двадцать девять? Юность! Что уж у них там получилось с бароном-эсэсовцем, о том умолчим, но фон Райхенбах, даже будучи переведенным в Берлин, не оставлял своим покровительством семью погибшего на фронте солдата. Даже пару раз привез несколько исторических сочинений – для Герхарда.

– Ладно, давайте-ка спать, – распорядился Ганс. – Завтра непростой день. Да, а ты, Майер, не забудь помыться, погладиться, причесаться, впрочем, ты у нас и так аккуратист.