Пересмешник - Уолтер Тевис

Поговорив с автобусом, я успокоился и быстро заснул на своей узкой постели. Когда я проснулся, было еще темно.

– Скоро утро? – спросил я вслух.

«Да, – ответил автобус. – Скоро».

И под потолком зажегся приглушенный свет.

Барбоска спала у меня в ногах и проснулась вместе со мной. Я дал ей пригоршню сухого корма и поставил греться банку протеиново-сырного супа на завтрак. Но тут я вспомнил растения Протеин-4, и меня передернуло. Не хотелось снова есть такую еду. Я велел автобусу открыть окно и выкинул банку наружу. Потом приготовил себе омлет, развел кофе, сел на постели и стал медленно завтракать, глядя на темные окна и ожидая, когда рассветет.

Видимо, все это время автобус ехал по хорошему пермопластовому шоссе, потому что меня совсем не трясло. Были участки, по нескольку миль длиной, где пермопластовое покрытие не сохранилось; вчера они попадались нам раза три или четыре. Зеленый пермопласт резко обрывался, и начинался разбитый асфальт, а то и просто поле без всякой дороги. Тогда автобус замедлялся и полз медленно-медленно, огибая препятствия и выбирая участки поровнее, и все равно то и дело подпрыгивая на ухабах. Это было неприятно, однако я не боялся, что он сломается. Несмотря на хрупкость мозга под тяжелой передней панелью, мыслебус – надежная, хорошо сделанная машина.

Перед отъездом из Перекора я остановил его рядом с могилой Аннабель и положил несколько роз из сада под деревянным крестом с ее именем, который соорудил своими руками. Может быть, ее могила была первой за много столетий, отмеченной как положено. Я простоял там несколько минут, думая про Аннабель и про то, как много она для меня значила. Но я не плакал. Мне не хотелось плакать.

Потом я сел в мыслебус и велел ему везти меня в Нью-Йорк. Он, судя по всему, точно знал, что делать. Медленно и осторожно проехал в раннем утреннем свете по центральной аллее огромного кладбища, мимо тысяч маленьких безымянных пермопластовых надгробий и выбрался на широкое зеленое шоссе, которое я видел во время прогулок по окрестностям Перекора, но по которому ни разу не ходил. На ровной дороге, которую регулярно чистят роботы-ремонтники, мыслебус быстро набрал скорость.

Я ликовал, что вырвался из Перекора, и не чувствовал никаких сожалений. Мне было хорошо тогда и хорошо сейчас в моем добром и терпеливом автобусе, с моим запасом продуктов, моими книгами, музыкальными пластинками и моей кошкой.

За окном начало светать, и когда дорога подходит ближе к океану, я смотрю на пляж и на воду, на далекий горизонт, где скоро встанет солнце, и от этой красоты у меня перехватывает дыхание. Это не совсем то, что я испытывал, доходя до конца ряда на поле Протеина-4 в тюрьме. Красота как будто стала еще более глубокой и таинственной – как глаза Мэри Лу, когда та смотрела на меня своим удивительным взглядом.

Океан, наверное, очень большой. Для меня он символизирует свободу и возможности. Иногда он как будто открывает у меня в мозгу нечто загадочное, как бывает при чтении книг, и я чувствую себя живым, как никогда. Чувствую себя человеком.

В одной из книг говорилось, что некогда люди поклонялись океану как богу. И я легко могу их понять. Да.

Однако Балены бы такого не поняли, назвали бы это «кощунством». Бог, в которого они верят, – это нечто абстрактное и сурово-моральное, вроде компьютера. А удивительного и загадочного учителя Иисуса они превратили в своего рода нравственного детектора. Мне такой не по душе, как не по душе Иегова из книги Иова.