Пересмешник - Уолтер Тевис

Утро сегодня было теплое и солнечное, так что я устроил себе пикник, как в «Утраченной струне» с Зазу Питтс. Примерно в полдень я остановил автобус рядом с рощицей, приготовил себе тарелку фасоли с беконом, налил в стакан виски с водой, отыскал удобное место под деревом и с удовольствием перекусил, покуда Барбоска гонялась вокруг за бабочками.

Почти все утро дорога шла далеко от океана; я не видел его несколько часов. Перекусив и подремав немного, я решил взобраться на пригорок и посмотреть, не разгляжу ли его отсюда. И вот, выбравшись наверх, я увидел океан, а слева – здания Нью-Йорка! Я пришел в сильнейшее волнение и замер, сжимая в руке недопитый стакан. Меня била дрожь.

Я видел статую Приватности в Центральном парке, огромную, мрачную, свинцовую фигуру с закрытыми глазами и безмятежной, обращенной в себя улыбкой, – это по-прежнему одно из современных Чудес Света. Я видел ее исполинский серый силуэт отсюда, за много миль. Я пытался найти глазами здание Нью-Йоркского университета, куда попросил автобус меня отвезти и где надеялся разыскать Мэри Лу или хоть какие-нибудь ее следы. Нет, его мне различить не удалось.

И когда я смотрел издали на Нью-Йорк – Эмпайр-стейт-билдинг на одном краю, статуя Приватности, темная и свинцовая, на другом, – что-то оборвалось у меня в сердце.

Меня тянуло к Мэри Лу, но я не хотел вновь вступать в этот мертвый город.

И тогда, при мысли о нью-йоркских улицах, которые зарастают сорной травой, как улицы Перекора, на меня навалилась тягостная беспросветность. Все это бессмысленное копошение на умирающих улицах: пустые, обращенные в себя глаза, жизни, в которых сознание еле тлеет, так похожие на мою прежнюю, не стоящие сил на свое поддержание. Общество, над которым нависла смерть, а оно в наркотической полудреме этого даже не замечает. А групповые самосожжения! Самосожжения в «Бургер-шефе» и полный зоопарк роботов.

Город в осеннем свете лежал передо мной, как могила. Я не хотел в него возвращаться.

И тут тихий голос у меня в голове произнес: «Ничто в Нью-Йорке не может причинить тебе вреда». То был голос моего автобуса.

Мгновение я размышлял над его словами, потом сказал вслух:

– Я не боюсь, что мне причинят вред.

И глянул на свое запястье, которое так и осталось немного кривым после перелома.

«Знаю, – сказал автобус. – Ты не боишься. Тебе просто неприятен Нью-Йорк и то, что он теперь для тебя означает».

– Когда-то я был здесь счастлив. С Мэри Лу. И, по временам, с моими фильмами.

«Лишь пересмешник поет на опушке леса», – сказал автобус.

Я очень удивился:

– Ты взял эти слова из моих мыслей?

«Да. Ты часто их про себя повторяешь».

– Что они означают?

«Не знаю, – ответил автобус. – Но они вызывают у тебя какое-то сильное чувство».

– Печальное?

«Да. Но это та печаль, от которой тебе хорошо».

– Да. Знаю.

«И если ты хочешь увидеть Мэри Лу, тебе надо ехать в Нью-Йорк».

– Да.

«Залезай», – сказал автобус.

Я спустился с пригорка, позвал Барбоску и забрался в автобус.

– Поехали, – скомандовал я вслух.

«С удовольствием», – ответил автобус.

Он ловко закрыл дверь и покатил вперед.