Пентакль - Марина и Сергей Дяченко

Плохо, ох плохо знал кровный остзеец фон Клюгенау Малороссию!

– Рубите! – рявкнул ротмистр, трудную литеру «р» внезапно обретая. – Получай, кр-р-р-раснопузый!

– Значится, колоброд вам и будет, – сообщил вредный дед, травинку хитрым узлом завязывая. – Прощавайте пока, панове! В пекле свидимся.

Взметнулись шашки к самому небу, ударили в пустоту. Где дед? Нет деда! Переглянулись офицеры, перекрестился кто-то украдкой…

– Предупреждал ведь! – вздохнул хорунжий из местных.

– Галичане корову в баню тащили, – кивнул штабс-капитан Вершинин, словно ничего иного не ожидавший. – У ельчан курица утенка вывела.

– Господин ротмистр, господин ротмистр! – донеслось сзади. – Разведка вернулась! Есть дорога. К полуночи в Ольшанах будем.

– По ко-о-оням!!!

2

– Колобгод он устгоит! Гудини кгасный нашелся! – никак не мог успокоиться ротмистр. – Ничего, мы сами кгаснопузым колобгод пгопишем! Накгоем господина Химегного тепленьким!

– Брянцы – куролесы, валдайцы – колокольники, – соглашался с ним штабс-капитан Вершинин. – Владимирцы – печи деревянные.

– Пе-е-есню! – не выдержал фон Клюгенау и, желая напомнить штабс-капитану о прикладной географии, уточнил: – Малогоссийскую!

Никто не удивился. Чего только не пели в эти годы! Переглянулись…

Колы б я був полтавськый соцькый,

Багато б дэчого зробыв,

Пампушкы жирнийи в смэтани,

Плачинды б з кабаком я йив.

Поставыв бы я кризь дэрэва

З мэдовых пряныкив самых,

И нижкы з холодцив свынячи,

Щоб з часныком рослы на ных…

– Хохлы глупее вороны, а хитрее черта, – сообщил ротмистру прозревший на миг Вершинин. – Казак когда не пьет, так воши бьет, а все-таки не гуляет.

Не стал спорить с ним Клюке фон Клюгенау. К черту доморощенную мистику! Не ошиблась разведка – на верную дорогу вышли. После полуночи гореть господину Химерному в его малороссийском пекле!

Замисть лозы – рослы б ковбасы,

А лыстя всэ було б – млынци,

Зэмля була б з самойи каши

Та з добрых свижих потрохив…

Едет отряд шагом, смотрит дозор в вечерний сумрак, прикидывает ротмистр, как ловчее ему разрубить товарища Химерного от плеча до пояса…

Вот и звезды небо укрыли. Глядят вниз, дивятся. Куда спешите, добрые люди?

3

– Никак волки, господин ротмистр!

Заржали кони, повели тревожно ноздрями…

– Волки?! Какие еще волки?

Всего ожидал Клюке фон Клюгенау в этих края, но не волков. Однако же рассудил, что дивного в том, пожалуй, меньше, чем в фокусах красного Гудини-Мамая. Леса, глушь, дикость…

– Идти остогожно. Винтовки!

– Осташи – волчьи объедки, – зловеще обмолвился Вершинин, доставая револьвер. – Волк осташа съест, суздальцем закусит.

Стрелять, впрочем, не пришлось. Первый волк, подбежав почти к самым копытам ротмистровой лошади, тут же сдал назад. Удержав поводья, фон Клюгенау помянул на родном остзейском тысячу чертей (ой, не к месту!) и привстал на стременах.

Волки! Хоть и темно, а видно: вдоль всей лесной дороги, и слева, и справа. Почти почетный караул для государевой встречи. Недвижно стоят – то ли ждут, пока отряд проедет, то ли засаду готовят по всем уставным правилам.

– Лишь бы Волчий Пастырь не показался! – Хорунжий из местных поспешил сотворить большой крест. – Ох, только бы…

Накликал! За рядом волков появился новый зверь. Не волк даже – волчина. Всякое видеть довелось ротмистру, но и его путом ледяным прошибло: чуть ли не с быка, глаза-плошки в желтом огне, белые зубы даже сквозь темноту ночную сосчитать легко.

Стоит волчина впереди всех – на ротмистра смотрит. Внимательно так.

Выхватил фон Клюгенау верный клинок, за храбрость от самого Брусилова полученный. Шагнул вперед волчина, хвост вверх задирая…

– Не можно! – повис на локте ротмистровом хорунжий. – Ой не можно! То ж он, Пастырь, и есть!

– В Вологде два дня бьют, – подхватил заметно посуровевший Вершинин. – На третий водки дают, на четвертый – хоронят.

Вновь чертыхнулся по-остзейски ротмистр, шашку пряча. Ехали на войну – на охоту попали. Только кто охотник, кто дичь?

Словно понял его волчина. Оскалился, назад отступил. А с ним и остальные. Пуста стала дорога ночная, словно привиделось все.

– Песню! – не выдержал фон Клюгенау. – Да поггомче, глоток не жалеть!

У Чорним мори – запиканка,

Сывуха б у ричках тэкла,

В Дунай бы напустыв слывьянкы,

А дно зробыв бы я из скла…

Разогнала песня ночную тишь. Откликнулся на звонкие голоса сыч – недоволен был старый.

– А ведь жалко! – заметил Волчий Пастырь, провожая отряд долгим взглядом огненных глаз. – Люди все-таки!

Прочие волки были с ним вполне согласны.

4

Ближе к полуночи посвежело. Штабс-капитан Вершинин и тот, слегка оклемавшись, смог правильно сообщить, который час, для чего долго вглядывался в светящийся фосфором циферблат.

– Аккурат без пяти двенадцать. А знаете, господа, нижегородцы – не уродцы, зато Нерехта враз на ум поставит!

На этот раз и Клюке фон Клюгенау не спорил. Полночь! И если он не ошибся, если карта не лжет… А с чего бы лгать карте Генерального штаба?

– За тем холмом, господин ротмистр. Река, мост, а за мостом – Ольшаны!

Есть! Прищучим краснопузых! Недолго тебе ждать, красный командир Химерный!

– Остогожно! Остогожно! Дозог – впегед, не шуметь!..

Подобрались люди, взбодрились привычные лошади, близкий бой чуя. Сейчас, сейчас!..

– В Луцке все не по-людски, – прошептал внезапно штабс-капитан, словно чувствуя что-то, – вокруг вода, посреди – беда!

Редко ошибался бравый рубака Вершинин – даже с похмелья. Как выехали дозорные из леса, как поглядел вперед ротмистр, бросил взгляд на застывший под звездами недвижный простор…

– Так что, ваше благородие, города-то и нет!

Чуть не ударил фон Клюгенау усердного дозорного, хоть в последние годы привычку эту опасную постарался забыть. Хроникер газетный нашелся!

– Китеж, – на сей раз определенно к месту заметил капитан. – Смотришь, а не видишь!

Точно! Все есть, все как на карте: река с камышами, мост деревянный с перилами, лес вдали… Стой, какой такой лес? Не лес, там город быть должен.

Стиснул зубы ротмистр, вновь вперед поглядел. Ладно, нет Ольшан. А что в наличии?

– Мельница там, ваше благородие. Водяная, от моста чуть правее… Фу ты! Да не правее она, прямо перед мостом устроилась! Да чего же это творится?