Чужая игра для сиротки. Том первый - Айя Субботина

Очень темные, очень глубокие.

Очень… не добрые.

— «О совращении», — поясняет гвардеец, и когда я осеняю себя охранным знаком, выразительно и иронично фыркает. — Эта книга об одном святом, юная леди. Его вера была так… нестабильна, что демон решил отобрать у него его святую душу. Сперва демон явился к святому в облике сулящего богатства торговца, потом — в облике известного жреца, познавшего секрет вечной жизни, и лишь в конце — в образе прекрасной юной девы. Эта книга, да будет вам известно, о самом большом соблазне и самом большом грехе — совращении духа.

Я таращусь на него во все глаза, и начинаю подумывать, что он — никакой не гвардеец, а тот самый демон в искусительном обличии.

— Братец, ты забыл добавить, что юная дева была не только прекрасна, но и совершенна нага, — мурлыкающим голосом добавляет Эйр.

Настоятельница Тамзина громко поминает заповедь о том, что монахини — жены бога, и посягать на их непорочный слух, значит, гневить их единственного Супруга.

— Уверяю, строгая госпожа, ни я, ни мой брат не посягнем на то, что принадлежит Богу, — снова не без издевки клянется блондин. И тут же добавляет: — Мой братец очень почитает монахинь. Особенно в длинные ночи молитв и бдений.

Я вскидываю голову, почти веря, что от подобного «откровения» тот, второй, должен тут же отказаться и поклясться на том перед богом, которому служит, но он снова лишь мимолетно усмехается.

И интересуется, как будто до сих пор погруженный в чтение:

— Юную леди что-то беспокоит?

— Лишь ваши богохульные речи! — шепотом выпаливаю я.

Темный взгляд снова где-то над книгой.

Щурится до тонких лучиков морщинок в уголках глаз, и я замечаю на смуглой коже тонкий след шрама.

— Что же богохульного в ночных молитвах? — Он почти искренне не понимает.

Но именно это «почти» — нарочное, издевательское — ни на минуту не дает усомниться в том, что мы оба понимаем, о чем речь.

— Вы молитесь на ночь, юная леди? — вкрадчиво интересуется он.

— Ночная молитва — единение с богом, и самая чистая исповедь, — отвечаю я.

Он кивает, откладывает книгу и, чуть подавшись вперед, задает следующий вопрос:

— Становитесь ли вы на холодные каменные плиты своими тонкими голыми коленками?

Я не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть.

— Когда просите у своего Бога быть к вам терпеливым и снисходительным — достаточно ли крепко сжимаете ноги?

Стыд вспыхивает у меня под кожей, словно я уже в Бездне, и медленно поджариваюсь на своем личном костре.

— Волнуется ли ваша невинная душа, когда…

Повозка останавливается так резко, что меня сперва бросает вперед, а потом — назад, на мешки с полотном.

— «Перепутье», — громко говорит настоятельница Тамзина. — Здесь наши пути расходятся. Пусть Плачущий не обделит вас своей милостью.

Пока Эйр ловко спрыгивает прямо с телеги, гвардеец как бы случайно наклоняется ко мне.

Тянется к моей руке.

Я одергиваю ее и прижимаю к груди, где испуганно колотится сердце.

— Я бы не посмел смутить юную леди такими богомерзкими вещами, — шепотом говорит гвардеец. Он что-то чувствую ловко и почти незаметно прячет между мешками. — Постарайтесь, чтобы ваша строгая наставница не нашла мой маленький подарок. И не переусердствуйте, когда будете молиться в следующий раз, чтобы не стереть свои невинные голые колени.

Он поднимается, расправляет плечи и, даже не взгляну на меня на прощанье, тяжелым твердым шагом направляется в сторону постоялого двора.